— И вы предполагаете, что у мастера Ульриха имеется на предплечье такой знак? — Афра прижала руку ко рту. Просто ужасной показалась ей мысль о том, что Верингер мог быть прав. Тысячи мыслей, смущавших ее еще больше, проносились у нее в голове.

Какая же причина могла быть у Верингера Ботта так ужасающе сильно ненавидеть Ульриха фон Энзингена? Афра не знала ответа на этот вопрос, равно как и на вопрос о прошлом Ульриха. Откуда он родом, чем занимался, прежде чем начать строительство собора в Ульме, — об этом архитектор никогда не рассказывал. Однажды Ульрих фон Энзинген вошел в ее жизнь. Или это она вошла в его жизнь? Точного ответа Афра не знала.

Пергамент! Эта мысль поразила ее, как удар молнии во время сильной грозы. Может быть, Ульриху фон Энзингену была нужна не она, а пергамент? Боже мой, как же наивна она была! Еще слишком хорошо Афра помнила о том, с каким оживлением расспрашивал Ульрих ее о пергаменте той туманной ночью, когда они бежали из Ульма. Хорошо, что он не знал о новом тайнике для документа в монастырской библиотеке.

Испытующе глядя Верингеру Ботту в лицо, Афра впервые заметила определенную открытость в его взгляде. Не было ни насмешки, ни издевательской улыбки, даже цинизм, прочно застывший в чертах его лица, внезапно исчез. И, чтобы защитить Ульриха, девушка задала парализованному архитектору вопрос:

— А откуда вам так хорошо известно о ложе отступников, мастер Верингер?

Верингер усмехнулся высокомерной улыбкой, совершенно не соответствовавшей его положению. Он ухмылялся той широкой бесстыдной ухмылкой, какую все привыкли видеть у него на лице. Она могла значить все и ничего. Эта ухмылка приводила Афру в ярость.

Не раздумывая, повинуясь внезапному порыву, девушка подошла к человеку, сидевшему в инвалидном кресле, и закатила его правый рукав. Оно было там — клеймо, перечеркнутый наискось крест. Афра застыла.

— Вы… — пробормотала наконец она.

Верингер молча кивнул.

— Но почему…

— Да, я принадлежал к ложе отступников — до того самого дня, как стал калекой. А так как калеки не имеют права занимать духовные должности, они не могут быть также отступниками. Я был бы только помехой. Едва мне удалось избежать смерти, как ночью ко мне в двери постучал незнакомец. Слуга открыл двери и провел его ко мне. На нем был черный плащ с капюшоном, какие носят все изгнанники, и голос показался мне незнакомым. Незнакомец сказал, что по воле Всевышнего я больше не могу быть отступником. Потом он без слов сунул мне в рот капсулу. Уходя, он снова обернулся и прошептал: «Вам нужно всего лишь раскусить ее, мастер Верингер!» Но я выплюнул ее, и она упала мне на камзол. С тех пор я все время ношу ее с собой.

Афра растерянно смотрела на человека, сидевшего в инвалидном кресле, и впервые ей стало жаль его. Его злость и циничное поведение раньше не давали ей повода для этого. То, что Верингер доверил свою тайну именно ей, заставило девушку призадуматься.

— В любом случае, спасибо вам, что посвятили меня в это, — сказала она, и голос ее прозвучал немного беспомощно.

Мастер Верингер криво усмехнулся, странной улыбкой, сильно отличавшейся от той, которую видели обычно на его лице, — не циничной, не коварной, нет, скорее смущенной.