— Однако… — взволнованно начала Афра.

Но прежде чем она успела что-либо сказать, Райнштайн продолжил:

— Если посмотреть на существующее положение вещей с этой точки зрения, богатство и владения Церкви принадлежат ей по праву, хотя с моральной точки зрения это и бесчестно. Когда я изучал текст, мне бросились в глаза некоторые неточности. Во-первых, язык, эта типичная церковная латынь нашего времени, существенно отличающаяся от латыни позднего римского периода. Кроме того, речь идет о датах и событиях, происшедших только спустя столетия после составления документа. Это настроило меня очень скептически, но я не решался поставить под сомнение подлинность такого важного документа. Магистр Гус, к которому я обратился в поисках совета, сказал, что вполне вероятно, что CONSTITUTUM — не более чем подделка, но посоветовал держать это открытие в тайне, пока нельзя будет доказать правду. Но теперь, — Райнштайн снова взял пергамент в руки, — в этом уже нет никакого сомнения.

Пока он говорил, перед мысленным взором Афры пробежали последние годы. Внезапно все сошлось. Но счастливее и спокойнее это осознание ее не сделало. Напротив. Раньше она только догадывалась о ценности пергамента. Теперь она точно знала, что на всем христианском Западе нет документа такой важности и такого большого значения.

Вероятно, оставляя этот пергамент, отец хотел как лучше, но Афра сомневалась, осознавал ли он всю величину его значения. Как бы там ни было, она понимала, что больше ничего не может сделать. Потому что в случае с пергаментом речь шла не только об огромном количестве денег; речь шла о фундаменте, на котором стояла вся римская церковь. Оказавшись внезапно у цели своего полного приключений путешествия, Афра почувствовала свою слабость. Ей не хватало сильного плеча, на которое можно было бы опереться. Невольно она вспомнила об Ульрихе фон Энзингене. И если раньше она еще сомневалась, принять ли приглашение Ульриха и поговорить ли с ним, то теперь все сомнения исчезли.

Обратившись к магистру Гусу, Афра задала ему вопрос, в котором звучали беспомощность и страх:

— И что же теперь будет?

Ян Гус и Иоганн фон Райнштайн молча сидели друг напротив друга и смотрели друг другу в глаза, словно хотели свалить ответственность за ответ на другого.

— Для начала сберегите этот страшный документ у себя. Никто не заподозрит, что он у вас, — ответил Гус после долгого раздумья. — Папа Иоанн просил меня завтра прийти к нему для отчета. Вероятно, он снова будет убеждать меня отозвать мои тезисы. Причем этот пергамент подтверждает мое мнение: римская церковь опустилась до шайки чванливых павлинов, жирных толстяков и мерзких сластолюбцев, обогащающихся за счет общественности. Не может быть, чтобы этого желал Господь, проповедовавший на земле скромность и смирение. Мне очень интересно, что скажет этот наместник Бога на земле, когда я расскажу ему о содержании пергамента.

— Он станет отрицать, что такой пергамент вообще существует, — заметил Иоганн фон Райнштайн.

Афра покачала головой:

— Не думаю. Папе Иоанну известно о существовании пергамента. Он узнал об этом благодаря цепочке неудачных совпадений. Когда я, чтобы проявить содержание пергамента, пошла в Ульме к алхимику, я и не подозревала, что Рубальдус — так звали алхимика — окажется шпионом епископа Аугсбургского, который, в свою очередь, является ярым сторонником Папы.

— То есть этот Рубальдус все знает?

— Знал, магистр Гус. Немногим позже Рубальдус умер очень странным образом.

Глаза магистра яростно засверкали, а Иоганн фон Райнштайн обеспокоенно взглянул на Афру.

— Вы знаете, ваша жизнь в большой опасности, вдова Гизела.

— Нет, если вы никому не расскажете о моей тайне!

— Не беспокойтесь, даже на самом жестоком допросе я не скажу ни слова о нашем разговоре, — ответил Гус, и ему хотелось верить.