Алеша аж содрогнулся, как только представил себе путь ко дворцу Снежной колдуньи; виделась ему бесконечно тянущаяся дорога по открытому, бескрайнему полю – заснеженному, продуваемому ледяными ветрами. Оставить дом! Какой ужасной показалась теперь ему эта мысль и он подумал: «а, быть может, все обойдется – быть может, этой ночью сны вернуться и не надо будет никуда идти?

Старец Сергий посмотрел на него и, словно бы прочитав его мысли, сказал:

– Сны не вернутся.

– Да, да. – с готовностью подхватил Алёша. – Так я и знал, и надеяться–то было не на что. Значит, пойдём. Я, Оля, и… А Вы пойдёте?..

– Вот про это–то… – начал было Старец, но тут же осёкся.

И тут впервые и Алёша, и Оля увидел, что – это не некое лесное божество (а именно таким представился им Дубрав вначале), но человек, которого тоже терзают какие–то сомнения, и видно было, что он смутился от этого Алёшиного вопроса, и, стараясь скрыть смущение, повернулся к печи, подул, на затухшие уж было угли, и снова там полыхнули, затрепетали в стремительном танце изгибистые языки. Потом старец подошёл к окну, и, не глядя на ребят, проговорил:

– Видите ли – многое меня здесь удерживает. Ведь есть люди, тяжко больные – они на мою помощь надеются… Эх–х…

Видя, как он смущается, Оля ласково на него взглянула и проговорила:

– Ну, ничего–ничего – конечно, вам лучше здесь остаться. Мы и за то, что вы нам рассказали, очень вам благодарны…

– …Да, конечно. – всё с тем же сомнением в голосе, медленно проговорил Дубрав, и тут же добавил. – Только я вас без своей помощи конечно же не оставлю. Ведь и звери и птицы – все служат мне. Так принесут вам и еду и может какую записку от меня…

– Ну вот, как хорошо, что мы читать научились! – ласково улыбнулась Оля.

– Да, да. – всё в тех же сомненьях проговорил Дубрав, и с тяжёлым вздохом опустился на стул.

– Ладно! – махнул рукою Алёша. – Вы только родителям не рассказывайте, а то они… – и тут снова ледышка его сердце пронзила, и заговорил он со злобой, всё повышая голос. – Ведь не выпустят! Да – не выпустят! Даже и вас в этом не послушаются; пошлют за каким–нибудь учёным лекарем, а что этот самый лекарь сможет?! Что смыслит он?! Только время драгоценное уйдёт! Ведь мать слезами изойдёт, и отца уговорит – не выпустят, не выпустят они меня!..

Тут Оля провела своей ладошкой по его волосам, но Алёша так разошёлся, что и не замечал этого:

– …Можно подумать – я раб им! Или маленький!.. Да какой же маленький, когда мне уже шестнадцать лет…

– Алёшенька, бедненький ты мой… – Оля обдала его своим молочным дыханием, а по щеке её слеза покатилась.

Алёша резко оборвался, взглянул на неё, содрогнулся от боли, от сожаления, и сжал леденистый нарост на груди:

– Всё он – холодит то как, не хочет выпускать. Ну ничего, ничего – мы ещё поборемся…

На какое–то время наступила тишина, и слышно было, как на солнечной улице засмеялась, резвящаяся со снежками детвора – там был совсем иной, не ведающий этих страстных тревог мир.

И тут вошли матушка с батюшкой, за ними бабушка с дедом. Старец сказал следующее:

– Сыну вашему тепло нужно, теплу и телу его и духу – любите его, как что попросит так исполните, а на ночь одевайте его потеплее, так только он мерзнуть поменьше будет…

– Ох, ну спасибо вам! – стали кланяться домашние.

– Да не за что. – смутился старец.

– А теперь к столу пожалуйте. – проговорила матушка.

…За столом завязался разговор: Старец, согревшись добрым медом, рассказывал всякие необычайные истории из своей лесной жизни.