На следующий день после завтрака вся компания: Венеция, лорд и леди Шеффилд, Марго с дочерями, Бонги, Монтегю и охранник – выехала в гавань Холихеда и села на паром до Дублина, который отплыл в полдень в сопровождении эсминца, следующего по настоянию Уинстона в нескольких сотнях ярдов от него по правому борту, на случай нападения германской подводной лодки. Премьер-министр не мог не признать, что причинил ужасные беспокойства огромному множеству людей только ради того, чтобы увидеться с Венецией. Ему хотелось произнести незабываемую речь, не в последнюю очередь потому, что среди слушателей будет и она. Но хотя он и провел почти все четырехчасовое плавание в своей каюте, работая вместе с Бонги над текстом, вдохновения ему почему-то не хватило. Он все еще работал над речью вечером в Дублине, когда покидал резиденцию вице-короля в Феникс-Парке вместе с самим вице-королем, лордом Абердином, на его парадном «роллс-ройсе».

Мэншн-Хаус на Доусон-стрит был окружен пятью сотнями ирландских солдат. Слушателей в круглый зал набилось по крайней мере столько же. Сидя на возвышении вместе с Абердином, замшелым аристократом, чей дед был премьер-министром во время Крымской войны, и лидером националистов Джоном Редмондом, премьер-министр видел Венецию в первом ряду и, когда встал произносить речь, постарался не ударить в грязь лицом.

– Я пришел сюда не как ваш сторонник и даже не как политик, а как глава правительства короля… – аплодисменты, – чтобы призвать Ирландию, верную и преданную Ирландию, занять свое место в защите наших общих идеалов.

Одобрительные возгласы.

Его речь приняли с восторгом. Он проговорил сорок пять минут, сел под аплодисменты, а потом ему пришлось повторить выступление в другой части здания для тех, кому не удалось попасть в зал. Когда премьер-министр вернулся в резиденцию, усталый, но торжествующий, был уже поздний вечер. Венеция взяла его за руку и сказала, что он был великолепен.

– Мне важны только твои аплодисменты, – ответил он с улыбкой.

За обедом он сидел рядом с леди Абердин, которая без устали уговаривала премьер-министра оставить вице-королем своего супруга, чей срок подходил к концу. При первой же возможности он извинился и отправился спать.

На следующее утро «Таймс» писала:

Премьер-министр говорил тихим голосом, и его не было слышно в конце огромного зала. Он выглядел немного усталым.

«Будь проклят этот Нортклифф!» – подумал он, комкая газету.

На обратном пути в Холихед премьер-министр угрюмо сидел на палубе, скрестив руки на груди и закутав ноги в плед, и смотрел, как Венеция прогуливается мимо сначала с Бонги, а потом с Монтегю. Оба были холостяками, оба годились ему в сыновья, оба с радостью женились бы на ней, подай она им какую-то надежду. Его охватило чувство безысходности.

Они вернулись в Пенрос во второй половине дня. Премьер-министр велел охраннику оставить его одного, вышел на террасу, встал, опираясь на трость, и уставился невидящим взглядом на окрестности, все еще в сюртуке и с цилиндром на голове. Кто-то коснулся его руки, и он обернулся. Перед ним стояла Венеция с двумя собаками.

– Думаю, мы заслужили право побыть часик вдвоем, – сказала она. – А ты как считаешь?

Она заметила, что он не в духе с самого приезда. И сочувствовала ему, но ничего не могла поделать. Под этой крышей бурлило так много встречных эмоциональных потоков, что голова шла кругом. Вайолет мучила ревность всякий раз, когда Венеция заговаривала с Бонги и Монтегю, хотя та не испытывала никаких романтических чувств ни к тому ни к другому. Марго злобно косилась, стоило только взглянуть на ее супруга. Родители и сестры не спускали с Венеции взгляда. Лишь когда все женщины разошлись по комнатам переодеваться, у нее впервые появилась возможность подойти к нему.