P. S. Не могу высказать и десятой доли того, что чувствую. Пиши мне.

На следующем листе шапка бланка сменилась на «Куин-Эннс-Гейт, 24».

Ты обратила внимание на изменение моего адреса? Сейчас объясню… После заседания кабинета министров я остался один и с радостью отправился с Ассирийцем и Эриком Драммондом на ланч в Шелковый шатер…

Чтобы разобраться в этих письмах, Димер начал составлять собственную картотеку, в которую заносил прозвища, настоящие имена и особые слова, которые они использовали в переписке. Ассирийцем, как он выяснил, называли Эдвина Монтегю, финансового секретаря Казначейства. А Шелковым шатром – его дом на Куин-Эннс-Гейт. Эрик Драммонд был одним из двух личных секретарей премьер-министра.

Драммонд сейчас вернулся (в связи с отсутствием Бонги) разбираться с делами дома десять, а Ассириец пошел на заседание одного из своих многочисленных комитетов… Как думаешь, с Кардиффом может получиться? Ты же понимаешь, что все будет зависеть от него. Я сижу один в шатре, и смотрю на Сент-Джеймсский парк, и думаю, и вспоминаю, и тоскую, и надеюсь, и все мои думы, и воспоминания, и тоска, и надежда сосредоточены на одной особе, и если бы я мог раздобыть крылья на этот вечер, то уже был бы с тобой рядом – в самом лучшем и самом дорогом для меня месте на земле или на небесах. Я люблю тебя больше жизни.

Димер повесил последний влажно поблескивающий снимок сушиться на веревку и рассмотрел его. По первому впечатлению это была уже привычная дикая смесь секретных военных сведений и страстных объяснений в любви. Но Димеру показалось, что слова стали выразительнее и пылкость премьер-министра повысилась на целый градус, если не больше. Самая реальнейшая из реальностей… Не произошло ли в этот уик-энд в Пенросе что-то особенно важное?

В семичасовой доставке не было ни одного письма, и Димер отправился домой. Утром во вторник он распечатал письмо премьер-министру от Венеции:

Пенрос-Хаус,

Понедельник, 28 сентября 1914 года

Милый, теперь, когда ты уехал, дом кажется пустым, а писать тебе письма – совсем не то, что быть с тобой. Временами я жалею, что не захотела большего, ведь всегда хочется так много, но это, разумеется, недостижимо…

А в семь часов пришел ответ премьер-министра:

Милая, не стоит жалеть о том, что «не захотела большего». Разве можем мы забыть эти божественные часы в субботу и воскресенье? Они стали частью нас обоих, неизгладимой памятью, неподвластной случайностям и переменам, – уединенный склон с высокой травой, резвящиеся в отдалении собаки и прелестное чередование речей и молчания, а после – сумерки на деревянной скамейке в саду с луной в вечернем небе, звездами и Большой Медведицей и… но нет, слишком жестоко воссоздавать в памяти то, что мы не сможем возобновить, пока не истечет множество томительных дней и ночей. Разлука и в самом деле тяжела, но не чрезмерно тяжела, если, а я в это твердо верю, впереди нас ждет еще больше, чем в прошлом…

А теперь я расскажу тебе великий секрет: Френч намеревается, если добьется согласия Жоффра и если тот найдет достаточно солдат, чтобы заткнуть брешь, «высвободить», как они это называют, то есть снять с текущих позиций, свои войска и всеми силами совершить большой обходной маневр в сторону Амьена, Арраса, Дуэ и Турню к линии, пересекающей Бельгию от Брюсселя до Кёльна…

Прогуляйся сегодня одна в нашу чудесную маленькую ложбину, милая, и подумай обо мне и о тех неземных часах, что мы провели там вместе. Как хочу я припомнить все твои слова, каждый поворот головы, каждую перемену в выражении лица и прикосновение руки и… не осмеливаюсь, ведь в сравнении с этим все вокруг кажется таким серым. Я люблю тебя сильнее, чем могу выразить словами, – каждой своей клеточкой и всем тем, что имею и готов отдать для тебя.

Димер мог в точности представить «уединенный склон с высокой травой», и «деревянную скамейку в саду», и двух влюбленных, ускользнувших от других гостей.