Димер мог в точности представить «уединенный склон с высокой травой», и «деревянную скамейку в саду», и двух влюбленных, ускользнувших от других гостей. Сидя в темной каморке и ожидая, когда просохнут снимки, он внезапно ощутил ностальгию по лесам и лужайкам, извилистой линии пляжа, свежему морскому бризу и бескрайнему небу Северного Уэльса. А затем осознал, что чувствует кое-что еще, и это было настолько непрофессионально, что даже само признание факта глубоко потрясло его: зависть.

Он собрал фотографии и запер их в сейф.

Впереди нас ждет еще больше, чем в прошлом…

Возвращаясь домой вечером, он думал об этой фразе. Что именно имел в виду премьер-министр?

Так продолжалось всю неделю.

Пенрос-Хаус

Вторник, 29 сентября 1914 года

Милый, пожалуйста, пожалуйста, не пугайся, а просто попроси Уинстона прислать катер или что-то еще, чтобы доставить меня в Лондон, так как, боюсь, я немного нездорова – все тело ломит и болит, и температура высокая, и в глазах все расплывается… не знаю, то ли я простудилась, когда ты гостил здесь, или лишилась сил после твоего отъезда, подобно Мариане:

Вот и я так «измождена», что не могу даже дойти до нашей ложбины…

Даунинг-стрит, 10

Среда, 30 сентября 1914 года

Милая, я едва поверил своим глазам, получив твое письмо сегодня утром и взглянув, как я всегда поступаю первым делом, на конверт. Почерк был совершенно очевидно твой, но все же не такой, как обычно. Не стану говорить, как потрясло меня то, что я прочитал. Слава богу, потом я получил от тебя телеграмму, но, пожалуйста, береги себя. Как ты написала в понедельник, «всегда хочется так много…».

Пенрос-Хаус

30 сентября

Милый, прости за эти ужасные каракули, хотя температура упала, но глаза все еще плохи, и я не рискую писать пером и чернилами, лежа в постели. Надеюсь, обходной маневр прошел успешно – ты так любезно держишь меня в курсе событий. Ох, Премьер, боюсь, у меня не получится приехать и посмотреть на твою речь в Кардиффе в среду, потому что завтра мы окончательно покидаем Пенрос и отправляемся в Олдерли, но если смогу, то непременно приеду.

Даунинг-стрит, 10

Четверг, 1 октября 1914 года

Милая, сегодняшняя карандашная записка показала определенные изменения к лучшему в твоем почерке, но твои глаза меня беспокоят. Я почти так же, как и ты, опечален мыслью о том, что это был твой последний день в Пенросе в этом году. Какие воспоминания связаны с ним у нас! И к счастью, последние были самыми лучшими. Чудесный осенний день с ярким солнцем и прохладным воздухом. Как бы мне хотелось снова оказаться в Пенросе, в нашей ложбине или где-нибудь еще! Я пытаюсь представить себя там, но после мгновения бесплодных мечтаний понимаю, что сижу в зале заседаний.

Немцы обстреливают Антверпен из тяжелых орудий, и хотя бельгийцы значительно превосходят противника числом, они, похоже, окончательно утратили боевой дух и самообладание и слезно взывают о помощи. Френч телеграфирует, что они намерены прислать целую дивизию (от 15 000 до 20 000) и поставить под командование британского генерала… Я знаю, милая, что все это не слишком утомляет тебя, но все равно боюсь излишне обременять своими заботами. В конце концов, это величайшее событие, какое нам доводилось наблюдать, и мне необходимо каждый день ощущать твою поддержку, пока мы не доведем дело до конца, а иначе я не выдержу… Я всей душой чувствую, что недостоин того, чем ты была, есть и будешь для меня, любимая моя!

В пятницу вечером Димер встретился с Келлом в клубе. Он проехал в подземке с недельной добычей фотоснимков, лежавших в запертом чемоданчике у него на коленях, потом подождал на скамейке напротив застекленной будки портье.