|
В воскресенье утром он вместе с Марго поехал навестить Энтони в Оксфорд, где тот учился в частной школе. Мальчик выглядел моложе своего возраста, красивый, как девочка, со светлыми вьющимися волосами, как на картине Милле «Мыльные пузыри», – любимчик матери. Премьер-министр ощущал себя неловко, как дедушка, оттесненный в сторону силой взаимной любви матери и сына. Когда они выходили из зала, более сотни учеников собрались вокруг него с чистыми листами, карточками и блокнотами для автографов, и он четверть часа выводил на бумаге свое имя со всем добродушием, на какое был способен. «Прошу тебя, Господи, – сумев наконец сбежать от них в машину, подумал он, – сделай так, чтобы им не пришлось сражаться, как их отцам и старшим братьям».
Тем вечером премьер-министр получил от Ока телеграмму из трех слов из Дувра: ОТПЛЫВАЕМ НОЧЬЮ. ЛЮБЛЮ. Он лег в постель с телеграммой в руке и уснул, все еще сжимая ее. Следующим утром его пробуждения дожидался целый ворох телеграмм, включая посланную Уинстоном через военное ведомство: 5 ОКТЯБРЯ 1914 ГОДА, АНТВЕРПЕН 8:00 ПРЕМЬЕР-МИНИСТРУ
ЕСЛИ ПРАВИТЕЛЬСТВО ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА СОЧТЕТ, ЧТО Я БУДУ ПОЛЕЗЕН ЗДЕСЬ, ГОТОВ ОСТАВИТЬ СВОЙ ПОСТ И ПРИНЯТЬ КОМАНДОВАНИЕ НАД НАШИМИ ВСПОМОГАТЕЛЬНЫМИ И ОБОРОНИТЕЛЬНЫМИ СИЛАМИ, ПРИПИСАННЫМИ К АНТВЕРПЕНУ, ВО ВЗАИМОДЕЙСТВИИ С БЕЛЬГИЙСКОЙ АРМИЕЙ ПРИ УСЛОВИИ, ЧТО МНЕ ДАДУТ НЕОБХОДИМЫЙ ВОЕННЫЙ ЧИН И ПОЛНОМОЧИЯ… На полях Китченер нацарапал карандашом: Если вы передадите ему командование, я сделаю его генерал-лейтенантом. Премьер-министру пришлось перечитать телеграмму еще раз, чтобы убедиться, что это не галлюцинация. Генерал Черчилль! Политик, который в молодые годы не поднялся выше субалтерн-офицера – низшего офицерского звания в гусарском полку! А его собственный сын, его любимый Ок, попал в переплет где-то в Бельгии с этим одержимым претендентом в Наполеоны! Он послал Уинстону жесткий ответ, напоминая, что его место за министерским столом в Лондоне. Когда утром на заседании кабинета министров его спросили, почему отсутствует первый лорд Адмиралтейства, премьер-министр понял, что у него нет другого выхода, кроме как зачитать текст телеграммы. Должно быть, громовой хохот собравшихся был слышен по всему Уайтхоллу. Это была слишком хорошая история, чтобы не поделиться ею. И конечно же, как только заседание закончилось, он послал еще одну телеграмму Венеции, в дополнение к уже собранной коллекции (Я знаю, что ты никому это не покажешь…).
К половине четвертого телеграмма уже была в руках у Димера вместе с сопроводительным письмом: (Секретно) Френч на марше и в течение 10 дней должен сосредоточить все свои силы, включая Индийский корпус, в некой точке между Дюнкерком и Лиллем. Никто (надеюсь, и немцы в том числе) не имеет ни малейшего представления о его маневрах… Слово «секретно» было обведено красными чернилами. Димер давно перестал удивляться неосмотрительности премьер-министра или его выражениям страсти: «Знаешь, как сильно я тебя люблю? Нет? Тогда попробуй умножить число звезд на количество песчинок, но даже тогда…» Он закончил фотографировать, запечатал конверт и отнес в другой конец коридора, чтобы убедиться, что письмо будет отправлено в Северо-Западную Англию следующим почтовым поездом.
Венеция получила его на следующее утро, во вторник, 6 октября, лежа в кровати под балдахином, с которой не вставала с момента приезда в Олдерли-Парк в прошлую пятницу. Болеть было не в ее привычках. Поначалу она решила, что могла простудиться в той ложбине или потом на скамейке, когда любовалась звездами: симптомы появились почти сразу после отъезда премьер-министра из Пенроса. Но болезнь не утихала, становилось только хуже, и мать настолько встревожилась, что послала за своим лондонским врачом, который прописал Венеции диету из сырого мяса, принявшую форму бифштекса по-татарски, и пилюли со стрихнином для укрепления сердца. |
