Он опустил письмо в почтовый ящик клуба и вернулся на Даунинг-стрит: сначала по лестнице к Пэлл-Мэлл, где накануне войны толпа распевала песни, а сейчас было совсем тихо, потом мимо Адмиралтейства и Плац-парада конной гвардии. Солнце еще только садилось. Меньше чем через час в Антверпене уже будет темно, и Ок, если он все еще жив и не ранен, оставит город. А если… Премьер-министр одернул себя. О некоторых вещах лучше вообще не думать.

К семи часам вечера ежедневное письмо премьер-министра Венеции так и не появилось в сортировочном центре Маунт-Плезант. Димер остался на посту. Он не сомневался, что оно будет. Старик не пропустил еще ни одного дня. Должно быть, он отправил письмо не из Вестминстера. Почта от Венеции доставляла ему больше хлопот и обычно приходила из Чешира с опозданием.

Когда письмо от премьер-министра наконец прибыло, Димер вскрыл его, сфотографировал, быстро запечатал обратно и бросился по коридору в сторону сборного пункта. Но все равно опоздал к крайнему сроку отправки с вечерним почтовым поездом на северо-запад. А когда вернулся и занялся проявкой снимков, обнаружил, что письмо начинается с жалоб премьер-министра на позднюю доставку ответов от Венеции: Милая, с твоими письмами из Олдерли определенно что-то не так… Это меня беспокоит. Что, если его беспокойство перерастет в подозрение и он потребует расследования? Это казалось полной нелепостью в разгар общеевропейской войны, но всякое возможно, учитывая его потребность получать от нее письма каждое утро.

Второй вечер подряд Уинстон оставлял Клемми одну и приходил на обед к премьер-министру вместе с сэром Эдуардом Греем и Реймондом, который решил позабавить всех рассказом об экстравагантных Добровольческих силах обороны Лондона, куда он поступил, однако его легкомысленность действовала отцу на нервы. Он без всякого аппетита ковырял вилкой в тарелке. Время от времени Уинстон вставал из-за стола, чтобы позвонить в Адмиралтейство и выяснить, нет ли новостей. А их все не было и не было.

На следующее утро премьер-министр спустился в зал заседаний и обнаружил там телеграмму от генерала Роулинсона, в которой сообщалось, что две тысячи морских пехотинцев оставили ночью Антверпен и благополучно направляются к Остенде, откуда их эвакуируют в Англию. Посреди всего этого хаоса не представлялось возможным выяснить, был ли среди них Ок. Оставшимся двум тысячам все еще грозила опасность.

На уик-энд он уехал в Уорф, где ему передали, что остатки дивизии отплыли в Дувр в субботу вечером. Об Оке по-прежнему не было ни слова.

Только поздно вечером в понедельник, когда все домашние уже спали, а он сам работал в одиночестве за столом, уставленным маленькими стеклянными фигурками, послышались тяжелые шаги по лестнице, и в дверях внезапно возник Ок. Премьер-министр вскочил и в первый раз с тех пор, когда сын был мальчишкой, обнял его. Ок еще был в военной форме. Худой, крепкий и чужой, пахнувший потом, землей и гарью, словно гость из подземного мира.

Ок рассмеялся и освободился от его объятий:

– Успокойся, Премьер! Ты сломаешь мне ребра!

Они засиделись за бренди далеко за полночь, и премьер-министр слушал рассказы сына о том, как в прошлое воскресенье в пять часов дня бригада вышла из лагеря в Беттешангере, а потом под звуки оркестра, игравшего песню «Hello! Hello! Who's Your Lady Friend?», промаршировала по Дувру сквозь ликующую толпу, погрузилась на борт военного транспорта, и с этого момента все пошло хуже некуда. Первым делом выяснилось, что на корабле нет запасов продовольствия, и поэтому ему с Рупертом Бруком («какой-то поэт, и вообще я сначала решил, что для солдата он довольно странный тип, но в итоге Руперт оказался чертовки хорошим парнем») пришлось сойти на берег и купить продукты в местном отеле. Затем они пересекли Канал и встали на якорь возле Дюнкерка, играли в карты, дожидаясь прилива.