В половине седьмого она встретилась в кухне с Нелли и постаралась съесть яичницу с беконом, скользившую по тарелке, покрытой пленкой жира. А без десяти семь отправилась за своей кузиной и другими санитарками по крытому переходу в восточное крыло больницы. Во внутреннем дворе за окнами было еще темно. Только редкие огоньки из западного крыла сверкали на холодном снегу.

– Здесь сорок одна палата, – объясняла Нелли. – Стажерки обычно начинают с Чаррингтонской. Это мужская палата. Просто чтобы ты знала.

Она толчком открыла дверь в большую, слабо освещенную комнату, по обеим сторонам которой стояли по семь-восемь коек. В дальнем конце была еще одна дверь, за ней тянулись другие палаты, пока не исчезали в темноте. Некоторые койки ограждали ширмы. Высокий потолок и тишина, нарушаемая кашлем и стонами, напомнили Венеции церковь. Где-то вдалеке раздался жуткий мужской крик.

Нелли подвела Венецию к палатной сестре:

– Это мисс Стэнли, сестра. У нее трехмесячный испытательный срок. Сегодня она работает первый день.

– Еще одна девушка из богатой семьи? – поинтересовалась сестра с шотландским акцентом, и ее тон был совсем не дружелюбным. – Ну хорошо, приступайте. У больного на четвертой койке ночью было кровотечение. Нужно вытереть пол. Возьмите швабру, санитарка Стэнли. – Венеция замешкалась, не зная, где ее взять, и сестра тут же добавила: – Я так понимаю, вы никогда прежде не видели швабру? Это такая палка с мокрой тряпкой на одном конце и горничной на другом.

– Я прекрасно знаю, что такое швабра.

Венеция как сумела вытерла кровь, ее было ужасно много, и отжала в ведро. И когда уже решила, что закончила, медсестра сказала:

– Теперь еще раз, как следует. – А потом велела Венеции вымыть линолеум дезинфицирующим составом.

После этого ей пришлось еще много подметать метлой и совком. Когда в высокие окна пробился серый свет лондонского дня, Венеция обошла палату и собрала все ночные горшки, наполненные за ночь мочой, калом, мокротой и рвотной массой, и вылила все это в туалет. Каждый раз ее подташнивало, как бы ни старалась она отвернуться. Дальше она помогла накрыть завтрак и покормила, словно младенцев, двух стариков, у которых не было сил есть самостоятельно. Сидела возле койки, заталкивала в беззубый рот ложку с яйцом всмятку, соскабливала остатки со щетинистого подбородка и отправляла туда же. Еще один старик расплакался и запричитал, что испачкался, и она принесла миску с водой и обтерла его губкой, а Нелли показала ей, как перевернуть больного: они встали с обеих сторон койки, чтобы разделить его вес на двоих, Венеция толкала, а Нелли тянула, и они перекатили его на бок, подложили подушки, и она сняла с него ночную рубашку.

Работы становилось все больше. В палате не хватало персонала. Отдохнуть не было никакой возможности. Днем Венеция перекусила вместе с пациентами: съела кусок хлеба с джемом и выпила крепкого индийского чая. Она потеряла счет времени, пока вдруг не заметила, что небо за окном опять потемнело, – тогда она задернула на окнах занавески. Под конец дня она не без удивления поняла, что не так уж и брезглива. Когда в палату привезли недавно прибывшего из Франции молодого солдата с тяжелой раной на ноге и сказали ей снять повязку, Венеция обнаружила, что в ране копошатся личинки.