– Нет-нет, ты правильно сделал, что все рассказал. Я тебе очень благодарна. Но мне уже пора. Обо всем этом нужно серьезно подумать. Меньше всего мне хотелось бы навредить его карьере. – Она встала. – Ты точно хочешь подвезти меня? Может быть, у тебя какие-то срочные дела?

– Конечно хочу. Я ловлю каждое мгновение, проведенное с тобой.

В машине они сели порознь. Стеклянная перегородка, отделяющая их от водителя, была задвинута, но Венеция заметила, как шофер время от времени бросает взгляд в зеркало заднего вида.

– Прости, что поставил тебя в такое незавидное положение, – тихо произнес Монтегю.

– Скорее уж я сама себя поставила, ты так не считаешь?

На несколько минут они замолчали.

– Но у тебя, конечно же, есть выход, – наконец сказал он.

– И какой же?

– Ты всегда можешь передумать и согласиться выйти за меня.

Венеция покачала головой. Она догадывалась, что к этому все идет.

– Очень любезно, что ты снова сделал мне предложение. Но подумай о том, что будет с ним, в его нынешнем состоянии.

– Любезность здесь ни при чем! Что касается Премьера, то я люблю его всей душой, ты же знаешь. Я всем ему обязан. Он фактически сделал меня членом своей семьи. Но сейчас его поведение непростительно, и в конечном итоге он себя погубит. Ты избавилась бы от этого невыносимого положения и спасла бы Премьера от него самого… а заодно и меня сделала бы счастливым. – Его рука неуклюжим крабом проползла по сиденью и коснулась ее руки. – Прости, все это не слишком романтично. Но, зная твой образ мыслей, я подумал, что это будет более практичным решением. Можно назвать много доводов в пользу того, чтобы мы были вместе.

– И только один против.

– Какой?

Она повернулась к нему:

– Любовь, Эдвин. Ты очень мне нравишься, больше, чем кто-либо другой. Просто мне кажется, что я не люблю тебя так, как жена должна любить мужа, и вряд ли когда-нибудь полюблю.

Но она не убрала свою руку из его ладони, холодной, вялой, даже не пытавшейся ее удержать, не то чтобы неприятной, но не вызывающей никаких чувств, и так и оставила, пока автомобиль не затормозил перед входом в больницу.

– Но ты ведь подумаешь об этом, правда? – спросил он. – Пообещай мне. Не говори «нет» сразу.

Она сжала его руку:

– Я подумаю. Спасибо тебе.

Ей нужно было какое-то время побыть в одиночестве, подумать, и в последние две недели она замкнулась в себе, пытаясь найти убежище в тяжелой, отупляющей работе больничной санитарки. Даже соглашалась на дополнительные дежурства. Трудно жалеть себя, когда вокруг раненые солдаты. Все это время она не общалась с Монтегю, не отвечала на его письма, а также по возможности избегала встреч и с премьер-министром, хотя от его посланий было никуда не спрятаться. Когда она отказалась от пятничной прогулки, в понедельник днем он прислал ей полное страданий письмо:

Не могу подобрать слова, чтобы передать, какой это был удар для меня – не увидеться с тобой в тот день. Я возлагал на него столько надежд, столько страстных ожиданий. Для меня этот солнечный день словно бы сменился беспросветной, унылой тьмой. Особенно грустно было потому, что я хотел откровенно и подробно поговорить с тобой о новом и странном развитии дел. Как ты могла заметить, газеты тори ополчились лично против меня. Судя по статьям в «Таймс» и «Морнинг пост»…

Вечером он написал опять. Письмо доставили, когда она возвращалась к себе после дежурства.

У меня состоялся необычный и крайне интересный разговор с Л. Джорджем. Он заявил, что всем мне обязан; что я поддерживал его и защищал, когда многие были настроены против него; что он скорее согласился бы 1) дробить камни, 2) копать картофель, 3) быть повешенным и четвертованным (эти метафоры он использовал на разных этапах своей сбивчивой, но эмоциональной речи), чем сделать или сказать что-нибудь враждебное мне или даже просто затаить предательскую мысль.