|
Джорджем. Он заявил, что всем мне обязан; что я поддерживал его и защищал, когда многие были настроены против него; что он скорее согласился бы 1) дробить камни, 2) копать картофель, 3) быть повешенным и четвертованным (эти метафоры он использовал на разных этапах своей сбивчивой, но эмоциональной речи), чем сделать или сказать что-нибудь враждебное мне или даже просто затаить предательскую мысль. Он также добавил, что все наши коллеги испытывают ко мне те же чувства. Его глаза увлажнились от слез, и я убежден, что при всей его кельтской импульсивности и горячности он говорил совершенно искренне. Разумеется, я заверил его, что никогда, ни на мгновение не сомневался в нем, и это чистая правда, а он сердечно пожал мне руку и внезапно вышел из зала. Тебя это не заинтересовало, милая?
Заинтересовало? Не то слово. Это ее встревожило. Если он и в самом деле считал энергичного, обаятельного, циничного, маниакально амбициозного канцлера Казначейства «совершенно искренним», то явно оторвался от реальности. Несмотря на усталость и решение сохранять дистанцию, она не могла не ответить ему, тем более если это она, как считал Эдвин, виновна в том, что он потерял хватку. Венеция написала ответ тотчас же. Лондонская больница 10 вечера, понедельник, 29 марта Дорогой Премьер, мне очень жаль, что в тот день ничего не вышло, особ. если ты больше обычного нуждался в любви и заботе. Вот что я думаю. Газеты тори, особ. Нортклиффа, – твои естественные враги, так что постарайся, насколько возможно, не обращать на них внимания. В политике всегда случаются нелегкие времена, тем более когда идет война. Сейчас как раз такое время, и ты справишься. У тебя твердое положение и внутри партии, и в стране. Твои коллеги преданы тебе. Ты знаешь, что Уинстон тебе абсолютно верен. (Насчет Ллойд Джорджа я не так уверена – он самый амбициозный человек в правительстве и хранит верность только себе самому; настоятельно советую тебе относиться к его слезливым заявлениям с определенной долей осторожности.) Помни, что единственный человек, способный сокрушить тебя, – это ты сам. Выбрось из головы все те мрачные мысли, что тревожили тебя в последнее время. Прекрати тосковать о том, чего не может быть. Помни, что я с тобой. На следующей неделе я заканчиваю стажировку в больнице. Теперь мы сможем видеться чаще. С любовью. Даунинг-стрит, 10 Вторник, 30 марта 1915 года После твоего сегодняшнего письма я словно заново родился. Я всегда буду помнить о нем, потому что оно пришло в тот момент, когда я начал понемногу сомневаться в себе. Не в первый раз и не в десятый ты заставила меня иначе взглянуть на происходящее, возродила мою угасшую решимость, вдохнула веру и жизнь. Благодарю и преклоняюсь перед тобой, вся моя жизнь принадлежит тебе одной. Доброй ночи, ненаглядная моя. Навеки твой. Следующая среда была последним днем ее стажировки в больнице. Утром матрона вызвала Венецию к себе. Мисс Лакес сидела за столом, дряхлая, отекшая, измученная артритом. Между креслом и столом плел пряжу паук. Нити паутины сверкали на солнце. Венеции подумалось, что матрона, должно быть, не вставала с этого места последние четыре месяца. – Ну что ж, должна вас поздравить. Палатная сестра в своих еженедельных отчетах отзывалась о вас в превосходной степени. – Матрона сверилась с лежавшими перед ней бумагами. – «Стажерка Беатрис Стэнли очень добра, трудолюбива, умна и прилежна в учебе». Так она писала в самом начале и с тех пор только хвалит еще больше. Пациенты о вас тоже хорошо отзываются. У вас есть все задатки хорошей медсестры, мисс Стэнли… или, скорее, сестра Стэнли, как вы можете отныне себя называть. – Благодарю вас, матрона. – С вами не всегда было легко, учитывая внимание одного высокопоставленного джентльмена. |
