Димер не решился переписывать дальше. Аккуратно сложил листки, убрал в конверт, с большой осторожностью мизинцем нанес клей на клапан и в тот же миг услышал, как Геддингс зовет его из конюшни:

– Пол, ты там?

– Да-да, сейчас спущусь.

Он заклеил конверт, спрятал письмо во внутренний карман пиджака и спустился по лестнице. Геддингс нетерпеливо ждал внизу, подбоченясь и раздраженно притоптывая ногой:

– Увиливаешь от работы?

– Просто почувствовал дурноту, мистер Геддингс. Всего на пару минут. Сейчас уже лучше.

– И чтобы больше мне не приходилось тебя разыскивать, – с нескрываемым недоверием проворчал старик. – Прибереги свою дурноту для свободного времени.

Димер оббежал дом, заскочил в холл и с облегчением увидел, что утренняя почта все еще лежит на столике. Конверт был слегка испачкан грязными руками и немного измят от нагревания над паром, но, к счастью, с ним не случилось ничего такого, чего не могло произойти при доставке из Лондона. Димер подсунул его в общую кучу.

Через несколько минут обе машины свернули на дорожку. Стоя на стремянке, Димер подстригал плющ возле крыльца и прекрасно видел, как Венеция Стэнли выходила из лимузина. Она была скорее симпатичной, чем красивой, – изящная, бодрая, с лицом, раскрасневшимся после проведенного на пляже дня. Он понимал, как премьер-министр мог в нее влюбиться. Но делиться государственными секретами с женщиной вдвое моложе себя, пересылать их обычной почтой и показывать расшифрованные телеграммы – это ведь уже не любовь, правильно? Это безумие.

Она вошла в дом. В глубине души он ожидал какой-нибудь реакции, разгневанных криков или смущения. Ожидал, что она сейчас снова появится, чтобы выяснить, кто вскрыл ее письмо. Но слуги постепенно разошлись, машины уехали, и вскоре из холла донесся звук гонга, созывающего все семейство на ланч.

До конца недели Димер продолжал наблюдения и размышлял, что делать дальше. Он отметил, что почтальон приезжает два, а иногда даже три раза в день, и задумался о том, сколько писем от премьер-министра тот уже доставил. Каждый вечер Димер приносил в дом цветы и дважды видел лежавшую на столике почту, но не рискнул просмотреть ее и сверить почерк, потому что вокруг сновали слуги.

Вечерами он лежал на матрасе, просматривал свои записи – 10 000 убитых… разбитая армия – и думал о Фреде, жалея, что не смог разузнать, какие еще секреты стали известны Венеции. Что она делала с письмами после прочтения? Уничтожала или хранила? Показывала своей семье или друзьям? Оставляла лежать там, где любой мог их увидеть? Читала ли эти письма Эдит – иностранка? Это могло представлять серьезную угрозу для безопасности страны. Разумнее всего было бы получить ордер, явиться в дом с полицией и все там обыскать. Но решать здесь должен Келл, а не Димер, но он не мог улизнуть в Холихед в разгар рабочей недели, потому что Геддингс не спускал с него глаз.

В пятницу Димер потерял удобное место для наблюдения за домом, его снова отправили в сад пропалывать клумбы. Он, как обычно, отнес лилии к обеду и сразу после пяти вернулся к работе: выдергивал колючие усики подмаренника, от которых на руках выступали красные волдыри, переходящие на шею, стоило только прикоснуться к ней. Он вытер вспотевшее лицо рукавом и вдруг увидел возле калитки Эдит, оглядывающуюся по сторонам так, будто кого-то ищет. Она заметила Димера и подошла. Он выпрямился и снял кепку.

– Я надеялась перехватить вас в доме, – сказала она. – Мисс Венеции понравились ваши лилии, и она велела мне спросить, не могли бы вы каждый день приносить их в ее комнату.

– Конечно могу.