– Эти люди так и не поняли, кто вы такой? – спросил Монтегю.

– Надеюсь, что нет.

– Знаете, мы должны сообщить об этом прессе. Получилась бы отличная статья.

– Что за дурацкая идея! Зачем? Только для того, чтобы Нортклифф напечатал статью в «Дейли мейл» и продал несколько лишних экземпляров? Не могу представить ничего хуже. – Премьер-министр закрыл глаза.

Оставшаяся часть поездки прошла в молчании. К полуночи они вернулись на Даунинг-стрит.

Понедельник выдался скверным.

Начался он с того, что Китченер принес телеграмму от сэра Джона Френча, в которой тот признал свою армию разбитой и просил разрешения отвести ее с линии фронта в Ла-Рошель.

– Но это же намного дальше, чем Гавр! – возмутился премьер-министр. – Через всю страну, на Атлантическое побережье.

– Он потерял самообладание, – ответил Китченер. – Или рассудок, а может, и то и другое сразу.

– Мы не можем просто все бросить и бежать. Это было бы подлое предательство Франции. Я вынужден просить кабинет министров отказать ему.

Когда он зачитал телеграмму на утреннем заседании, министры, чьи нервы и так уже были на пределе после воскресного выпуска «Таймс», взорвались возмущением, тревогой, агрессией и паникой. Премьер-министр позволил им выплескивать эмоции целый час, а затем объявил, что военный министр сообщит командующему о том, что его предложение неприемлемо и весь мир может подумать, будто Британия бросила Францию, но мы должны стоять до конца.

Потом он никак не мог сосредоточиться, весь день ожидал ответа Френча, описывал Венеции последние новости (все это строго секретно), просматривал список из восьмисот погибших, отыскивая там сыновей своих друзей. Вяло поклевал ланч, а следом и обед, потом рассеянно играл в бридж с министром образования, стараясь поддерживать светскую беседу. Незадолго до полуночи Бонги сообщил, что ему звонили из ведомства Китченера и обещали скоро принести ответ от Френча.

Премьер-министр отложил карты:

– Найдите Уинстона, министра внутренних дел и министра финансов и скажите, что я жду их всех в зале заседаний.

Он допил бренди. Сегодня он переусердствовал со спиртным, но был еще не настолько пьян, чтобы не осознавать этого. Медленно спустился по лестнице, постояв немного на повороте и держась за перила, чтобы прийти в себя. На мгновение в памяти всплыли те солдаты, которых он видел в госпитале, тысячи жизней, повисших теперь на волоске. Но он не мог позволить себе задержаться на этих воспоминаниях, должен был подавить их. Дело решено, люди пошли на верную смерть, и нужно просто довести все до конца.

Уинстон появился первым, бодрый, как всегда. «Вот человек, созданный для войны, – подумал премьер-министр. – Вот человек, который явственно наслаждается каждой ее минутой, даже минутой катастрофы». Следующим был Маккенна, а Китченер, во фраке с белым галстуком, пришел прямо со званого обеда в Сити. В руке он держал телеграмму и был, видимо, раздосадован присутствием других министров.

– Можно начинать?

– Мы должны подождать министра финансов.

– Должны? У нас не так много времени.

– Почему? Что пишет сэр Джон?

Китченер зачитал вслух:

– «Я не понимаю, почему должен снова идти на риск полной катастрофы, чтобы еще раз спасти французов». – Он подтолкнул телеграмму по столу к премьер-министру. – Френч отказывается подчиниться.

– Будь он германским генералом, кайзер расстрелял бы его, – сказал Уинстон.