Я прошу Гуса пошевеливаться. Бросив взгляд назад, вижу, что он немного отстал. Он до смерти перепуган, и я стараюсь убедить его, что все будет хорошо.

— Некогда нам бояться, Гус, — говорю я так, чтобы не слишком сурово, строго. — Надо спешить, ты должен бежать!

Я хватаю Гуса за холодную как лед руку и тяну за собой. Он ничего не говорит, только время от времени всхлипывает.

Вдруг откуда-то раздается полусонный голос тетеньки.

— Эдди? — зовет она удивленно. — Чего там такое, Эдди?

Дяденька тем временем подымается вслед за нами. Сумел как-то встать, хотя до сих пор стонет. Тут он, запыхавшись, со злостью кричит тетеньке в ответ:

— Эта мелкая дрянь вырвалась! Она убегает!

— Что?! Как так, Эдди? Как она смогла сбежать?

— Не знаю я как! — врет дяденька.

Потом он говорит, что нужно меня поймать, не дать нам уйти.

Тут мне кое-как удается разглядеть в тусклом ночном сиянии прямоугольный контур двери. Хватаюсь за ручку. Дверь заперта. Тогда я начинаю шарить вспотевшими ладошками по двери и наконец нащупываю замок.

Дяденька с тетенькой все ближе: кричат, решают, где именно нас с Гусом ловить. Обзывают друг друга тупыми, говорят друг другу врубить свет, а то ничего не видать. Их голоса уже на расстоянии вытянутой руки.

— Если отзовешься, мы тебе печенюшку дадим, — уговаривают они меня, будто дурочку. Ни за какие печенюшки я не останусь тут до конца своих дней.

Неожиданно от уговоров они переходят к злости и сразу после печенюшек опять обзывают меня дрянью.

— Как только найду, укокошу тебя на месте, мелкая тварь! Идиотина!

Они знают, что это моих рук дело и что Гус не такой хулиган, как я, и сам бы не задумал бежать.

Потными руками я отпираю дверь, и та, как по волшебству, открывается. Меня тут же обдает плотным потоком теплого влажного воздуха, и я замираю на месте, потому что за все это время ни разу не чувствовала его — свежего воздуха.

Внешний мир сперва ошарашивает, потом я беру себя в руки. Как только открылась дверь, тут же запиликала сигнализация. Если до этого дяденька с тетенькой еще не были уверены, где нас с Гусом искать, то теперь им известно точно.

Тетенька орет, что мы вот-вот уйдем.

Пересилив себя, я шагаю за порог и бегу. Рука Гуса до сих пор в моей, и я несусь, таща его за собой. Быть на свободе страшно не меньше, чем взаперти. Я очень давно не была на улице. Почти все позабыла.

Жар и темнота проглатывают меня, и я бегу как никогда. Рука Гуса случайно выскальзывает, и я молюсь, только бы он не отстал. Он-то гимнастику не делал, так что как знать, какой из него бегун. Хотя иногда со страху получается то, чего сам от себя не ожидаешь…

Сперва я бегу по мелким камушкам, а потом по траве. Камушки очень больно впиваются в босые ноги, ранят их. А вот трава, наоборот, мягкая и мокрая, щекочет. Но сейчас мне и не до нее, потому что я просто бегу и бегу.

В небе что-то ярко сияет. Луна… Звезды… А я и забыла, что они есть. Вокруг жужжат ночные жучки. Хочется постоять и послушать, да не могу. Пока нельзя.

— Не отставай, Гус! — кричу я назад, ведь нам надо убежать далеко-далеко отсюда, и только тогда можно будет расслабиться. Небось дяденька с тетенькой всего в двадцати шагах и догонят, как только остановимся перевести дух. Я то и дело спрашиваю Гуса, бежит ли он, не сильно ли устал, умоляю не отставать ни на секунду.

— Еще чуть-чуть, Гус, — говорю я. — Еще чуть-чуть, и мы свободны!

Дяденька с тетенькой зовут нас, но не очень громко, чтобы не поднимать переполох.