Воины разошлись, устраиваясь на отдых в домах, и нашли там в изобилии всяческие припасы: пшеницу, ячмень, миндаль, сухие фрукты, изюм, выдержанное вино, сладкое и крепкое, соленую и копченую баранину, говядину и козлятину. Обильный край.

Мы с Ксеном и слугами заняли массивное строение, высившееся у края первого холма. Это оказался то ли склад, то ли коптильня, но вполне пригодная для жилья, и Ксен предпочел остаться в ней, потому что там тоже был очаг и при этом нам не пришлось делить помещение с другими людьми.

Я разожгла огонь и стала готовить; никогда не забуду то ощущение покоя, уюта и расслабленности, что возникло у меня во время тихого ужина с любимым мужчиной — в чудесной земле, в волшебном месте, о существовании которого даже не подозревала. А потом…

Снег!

Я прежде никогда не видела его, хотя и знала, что это такое. Торговцы, следовавшие через Тавр зимой, рассказывали о нем нам, детям, и мы внимательно слушали, но описание не шло ни в какое сравнение с тем, что разворачивалось теперь на моих глазах. Я открыла дверь и глядела на улицу, от удивления потеряв дар речи: отблески огня проникали наружу, освещая картину потрясающей красоты, доказательство величия природы и богов, обитающих в ней и принимающих различные формы в зависимости от времени года и места.

Бесчисленные белые хлопья, танцуя, падали с неба, мягкие и легкие, кружась в воздухе, и ложились на землю, становившуюся с каждым мгновением все белее. Образовался рыхлый, пушистый ковер, похожий на шерстку новорожденного ягненка. Струйки дыма, поднимавшиеся над домами там, вдалеке, уносили с собой отсвет огня питавших их очагов. Снег вызывал у меня чувство ошеломления, столь глубокое и сильное, что я не могу ни описать его, ни даже воскресить в памяти.

Несмотря на то что стояла ночь, над землей разливался свет — едва заметный, слабый, рассеянный и вездесущий, не дающий тени, но тем не менее можно было гулять и не заблудиться, различая все предметы и фигуры. Снежный покров делал мир светлее.

Кто знает почему, но в тот момент я подумала, что только белый плащ Менона-фессалийца мог бы сравниться по чистоте с этим полотном, цельность которого нарушали только чьи-то одинокие следы. Следы… то ли я видела их, то ли нет — быть может, мне померещилось.

Послышался лай собаки, и ее лесной собрат ответил воем из лесов, покрывавших горы, превратившиеся в белых спящих великанов; раздались голоса наших воинов, потом перекличка часовых, затем все смолкло.

Весь мир побелел — и небо, и земля, — и все погрузилось в полную тишину.

Спала глубоким сном у огня — яркое пламя горело всю ночь, распространяя мягкое, приятное тепло. Может быть, тишина, может, эта мягкая атмосфера подарили мне крепкий сон, или же сознание того, что я сделала правильный выбор, когда последовала за Ксеном: благодаря этому решению я приобрела богатейший опыт, узрела сказочные картины, зачарованные края, испытала чувство ярости и восторга, минуты мучительной нежности.

Ксен, лежавший рядом, тоже источал тепло, иногда ворочался. В какой-то момент, открыв глаза, увидела, как его рука тянется к мечу, но потом снова обмякла. Возле коптильни, под навесом, его конь Галис время от времени фыркал, тихонько ржал и бил в мерзлую землю копытом. Это гордое, могучее животное много раз спасало Ксена от смертельной опасности. Я любила его; встав среди ночи, отнесла ему попону, чтобы укрыть от сурового холода. Он потерся мордой о мое плечо — по-своему отблагодарил.

На следующее утро мы проснулись от невероятного шума, доносившегося снаружи; Ксен выскочил с мечом в руке, но тревога оказалась ложной. Наши, словно дети, играли в снегу: обтирались, закапывали друг друга, лепили снежки и швырялись — руками и из пращей.