Двадцать товарищей, изгнанных из лагеря, выжили: они спали урывками, по очереди охраняя друг друга. Однако теперь предстояло отогреть воинов перед возможным нападением.

Ксен подал пример. Встал, схватил топор и с голым торсом принялся колоть дрова. Тем временем уже совсем рассвело: воздух был холодным, но солнечные лучи начинали понемногу греть. С крыш домов свисали сосульки, с них закапала вода, по мере того как становилось теплее. При виде того, что делал Ксен, другие тоже принялись трудиться, и вскоре закипела бурная работа. Где-то нашли жир и мазь из одного местного растения. Все это поставили на огонь и растопили, после чего позвали девушек и те стали втирать снадобье в тела наших окоченевших воинов. Не слишком тяжкое дело: ведь парням было по двадцать лет.

Приготовили завтрак, мужчины подкрепились. В горы послали отряд разведчиков, и те вернулись к полудню с пленником, который много знал. Тирибаз готовил засаду в том месте, где мы непременно должны были пройти.

Все начиналось сначала: бои за каждый перевал, засада в каждом ущелье. Над нашими головами висело настоящее проклятие, злой рок, от которого не представлялось возможности спрятаться. Однако «десять тысяч», казалось, не думали об этом: услышав это известие, красные плащи ни мгновения не колебались. Закончили завтрак, облачились в доспехи и выступили.

Небо начинало покрываться тучами, и меня это отнюдь не печалило: снег отражал свет, невыносимое, слепящее сверкание заставляло плотно смыкать веки — так, что глаза превращались в две щелки.

Армия, двигавшаяся по заснеженному краю, производила особое впечатление: она походила на длинную темную змею, медленно извивавшуюся по белой поверхности земли. Я спрашивала себя: как же нам узнать, куда идти, если все дороги и тропинки засыпало? — но путь был только один: к видневшейся впереди горной цепи, одна из вершин которой величественно возвышалась над остальными. Спустя несколько часов отряд легкой пехоты устремился прямо к перевалу, по кратчайшему пути, указанному пленником. Необходимо было занять его, прежде чем Тирибаз разместит там свои войска.

Софос отправил вслед за ними подразделение тяжелой пехоты — воинов в красных плащах, со щитами. Первые должны были добраться до перевала, вторые — прикрыть в случае атаки.

Греки заняли высоту еще до наступления вечера, прогнав арменов и других наемников и завладев лагерем Тирибаза, полным всяческого рода сокровищ. Если сатрап Армении хотел благодаря этой засаде отличиться в глазах своего царя, у него это плохо вышло. Мне пора было перестать беспокоиться. Мрачные утренние мысли развеялись к заходу солнца: казалось, нет такого препятствия, с которым не могли бы справиться наши воины.

До сих пор наши потери ограничивались относительно небольшим числом. В общей сложности — триста или четыреста человек, включая раненых, скончавшихся впоследствии. Я начинала рассуждать как воин, и мне это не нравилось. Да нет же, триста или четыреста павших в бою — это много, слишком много; пусть даже их полегло бы сто, пятьдесят или вообще один человек. Смерть двадцатилетнего юноши — непоправимая утрата. Для него, для его родителей, для женщины, которая его любит, если есть такая, — ведь у него отняли все и он уже никогда себе этого не вернет. А еще, с тех пор как существует мир и до конца времен, больше не родится такой же, как он.

Я также увидела Евфрат, маленький, как и Тигр, и мне это зрелище показалось священным: ведь он отец нашей земли и ее бог. Без него все бы высохло и превратилось в пустыню. Когда мы переправлялись через поток, вода едва доходила нам до пояса, и я до сих пор помню ледяной холод его струй, от которого на некоторое время онемели ноги.

По мере продвижения снежный покров становился все толще, и воины во время остановок в деревнях оборачивали тканью ноги, по обыкновению, остававшиеся открытыми, но многие продолжали носить все ту же короткую тунику, потому что не находили, чем утеплиться, или потому, что так им больше нравилось.