Предполагалось двигаться сначала на север и через несколько переходов повернуть на запад. Таким образом, по их мнению, мы доберемся до места, расположенного недалеко от моря. Командиры также надеялись использовать проводников, которые помогут нам отыскать дорогу. Расчет строился на том, что по пути встретятся народы, не знакомые с нами и менее враждебно настроенные.

Итак, мы выступили. Во главе колонны шла легкая пехота, за ней — тяжелая, потом — вьючные животные с поклажей и женщины, и, наконец, конный отряд — как всегда, под предводительством Ксена.

Мелисса на протяжении нескольких дней избегала меня, боясь, что я затаила на нее зло, но я через одну из девушек передала, что буду ждать ее во время вечерней остановки в середине лагеря. Она явилась ко мне, низко опустив голову, покрытую платком, в башмаках из овечьей кожи, подвязанных кожаными веревками. Что случилось с ее красивыми, изящными сандалиями? Где она потеряла свои мази, тени для глаз, краску для бровей, бальзам для волос? Когда красотка подняла на меня глаза, я увидела перед собой кончик носа и щеки, покрасневшие от мороза, спутанные волосы, потрескавшиеся губы, распухшие от холода руки. И все же красота осталась: в блеске глаз, в чувственной линии губ, даже в тембре и выражении голоса.

— Ты никогда меня не простишь, — начала она.

— Не говори глупостей. Я не ждала от тебя никакого героизма. Ты сделала что смогла. В конце концов то, чего мы хотели, осуществилось: войско возвращается, Мелисса. Рано или поздно доберемся до моря, снова наступит весна, мы почувствуем на лицах дыхание теплого ветра, ощутим запах цветов. Нам только нужно запастись силами и мужеством. Мы уже столько вытерпели, самое тяжкое — позади… по крайней мере я на это надеюсь.

Мелисса бросилась мне на шею и долго, плача, обнимала. Потом она вытерла глаза и ушла.

Не знаю, права ли я была, произнося эти слова, действительно ли худшее осталось позади: ведь тот путь, что нам предстоял, готовил тяжкие испытания, требовал нечеловеческих усилий. Мы шли по пояс в снегу, наша самодельная обувь сразу же промокала, ноги мерзли, и холод распространялся по всему телу. Время от времени приходилось останавливаться, сушиться и, если представлялась возможность, переобуваться.

Вьючные животные часто проваливались в снег так глубоко, что не могли сделать ни шагу, ложились на живот и больше не двигались. Приходилось освобождать их от поклажи, разгребать вокруг снег, расчищать дорогу, снова грузить и толкать вперед.

Иногда солнце лишь проглядывало сквозь тучи, иногда ослепительно сняло на лазурном небе, и тогда блеск снежного покрова делался столь невыносимым, что мы надевали на глаза повязки из темной ткани. Потом, к вечеру, опять начинал падать снег: тонкие ледяные иглы немилосердно жалили наши лица, часами, без остановки. Многие девушки болели: пылали жаром и кашляли, даже умирали от этой хвори; немало мужчин разделило их судьбу.

Но ни один труп не оставили на растерзание диким животным.

Ксен не позволял этого, движимый глубоким религиозным чувством и уважением к товарищам. Каждому устраивали похороны — самые простые. Женщины плакали, подруги со слезами на глазах дарили погибшим последний поцелуи, воины с боевым кличем поднимали копья в затянутое черными тучами небо, десять раз выкрикивали имена павших, эхом отражавшиеся от бесстрастных, девственных вершин.

Встречая на своем пути деревни, мы забирали еду, корм для животных, укрывались от ненастья. Помню, однажды мы несли с собой на носилках юного воина, серьезно пострадавшего от когтей медведя во время охоты. Зверь разорвал ему правое плечо, рана загноилась, поднялась температура, он бредил. Охотник наверняка умер бы, не уложи мы его в постель.

Воина звали Деметрий, и дочь старосты деревни сама стала ухаживать за красивым юношей — светловолосым, с ярко-голубыми глазами, темными ресницами и бровями, — менять повязки, накладывать на рапу местные снадобья.