— Он занимается этим с варваром! — кричал Ксен. — Ты можешь себе представить?

Разумеется, его смущала не сама возможность разделить ложе с мужчиной, а то обстоятельство, что мужчина этот — варвар.

— Но я ведь тоже из варваров, — воскликнула я, — однако ты ложишься со мной в постель и, кажется, тебе даже правится!

— Это совсем другое дело. Ты женщина.

«Какая непоследовательность!» — думала я про себя. И никак не могла понять, но со временем все же разобралась. Ксен и такие, как он, считали, что это нормально — когда мужчины занимаются любовью между собой. Но они оба должны быть греками, а с варварами подобное поведение считалось позорным. Именно в этом Ксен обвинял Менона: в том, что тот делит ложе с человеком, от которого воняет, который моется не каждый день, не пользуется скребницей и бритвой. Но, полагаю, своими обвинениями он хотел заставить меня поверить в то, что Менон играет роль женщины для косматого варвара, воняющего, как козел. Он хотел, чтобы Менон в моих глазах перестал выглядеть мужественным, потому что воспринимал его как соперника.

Фессалиец не привлекал меня — хотя и являлся самым красивым из всех мужчин, каких видела за свою жизнь, — потому что я была так сильно влюблена в Ксена, что больше никого вокруг не видела. Однако он вызывал мое любопытство, он завораживал: мне хотелось поговорить с ним, быть может, расспросить о чем-нибудь. Подобные люди, подготовленные, созданные только для убийства, внушали мне трепет. В каком-то смысле все они походили друг на друга, были, можно сказать, одинаковыми. Вероятно, именно поэтому некоторые из них занимались любовью между собой. Думаю, их ужасное ремесло, состоявшее в том, чтобы нести смерть, делало их особенными, единственными в своем роде — до такой степени, что они не могли потерпеть в своей постели того, кто сводит их труд на нет, — например, женщину, которая способна дарить жизнь, а не смерть.

Однако, возможно, все это только мои фантазии и домыслы. Мне все казалось таким странным, новым, необычным. И это было лишь начало.

В армии существовали также и другие военачальники, одного из них звали Сократ-ахеец: старше тридцати пяти лет, крепкий, с каштановыми волосами и бородой и густыми бровями. Я видела его в строю всякий раз, когда Клеарх производил смотр войск. Он всегда стоял слева. Иногда обедал в нашей палатке, когда я подносила мужчинам и убирала пустую посуду, и мне удавалось поймать несколько фраз из его беседы с Ксеном. Насколько я поняла, у него была жена — несколько раз прозвучало ее имя, — и дети. Когда ахеец говорил о семье, взгляд его становился серьезным, в глазах появлялась грусть. Следовательно, Сократ испытывал какие-то чувства, привязанность. Быть может, он занимался этим ремеслом, потому что у него не было выбора, или же ему пришлось подчиниться кому-то более могущественному.

У него был друг, также высокопоставленный военачальник, Агий-аркадиец. Их часто видели вместе. Они сражались на одних и тех же войнах, в одних и тех же кампаниях. Однажды Агий спас Сократу жизнь, накрыв его щитом, когда тот упал, пронзенный стрелой. А потом оттащил в безопасное место под обстрелом лучников. Друзья были очень привязаны друг к другу, это становилось заметно по их разговору, по шуткам и воспоминаниям. Оба надеялись на то, что поход, в который они отправились, закончится скоро и без особых потерь, после чего станет возможно вернуться к семьям. У Агия тоже были жена и дети: мальчик и девочка, пяти и семи лет: он поручил их заботам родителей-землепашцев.

Я радовалась, видя, что даже самые неумолимые воины тоже люди и чувства их похожи на чувства тех, кого я знала в прежней жизни. Вскоре заметила, что таких множество. Молодых мужчин, которые под доспехами и шлемом прячут сердца и лица — такие же, как у юношей из наших деревень, — испытывающих страх перед тем, что их ждет, и в то же время огромную надежду на то, что смогут коренным образом изменить жизнь.