В остальном Сократ и Агий были простыми и довольно сдержанными. С Ксеном их связывали хорошие отношения, но не дружба, в том числе потому, что он не состоял в рядах воинов, ни от кого не зависел, не имел на плечах ответственности военачальника и не был обязан кому-либо подчиняться. Он находился в лагере вследствие того, что не мог быть в другом месте, так как родной город отверг его.

— Ты скучаешь по нему? — спросила я однажды. — По твоему городу?

— Нет, — ответил он. Но глаза говорили обратное.

Ксен относился к своей работе очень старательно: каждый вечер, когда разбивали лагерь, он зажигал в палатке лампу и что-то записывал — по правде сказать, недолго: я как раз успевала приготовить ужин, и все. Однажды попросила прочесть то, что он написал, и была разочарована. Это оказались скупые общие заметки: пройденное расстояние, отправной пункт, пункт назначения, указания на то, есть ли вода и возможность пополнить запасы провизии, названия городов и еще кое-что.

— Но ведь мы видели столько прекрасного. — Я вспомнила ручьи, цвет гор и лугов, облака, полыхавшие в лучах заката, памятники древних городов, полуразрушенные от времени. — А сколько он, должно быть, видел до того, как повстречал меня, продвигаясь вперед по бескрайней Анатолии.

— Все это останется в моей памяти. А то, что я пишу, предназначено, чтобы остаться в памяти всех.

— А какая разница?

— Это просто. Красота природы или памятника — вопрос восприятия каждого из нас. Что кажется прекрасным мне, кого-то другого может оставить равнодушным. А вот расстояние между городами — данные достоверные и неоспоримые для всех.

Ксен говорил верно, но мне от его рассуждений делалось грустно. Я не понимала, что у его записей особая задача, не предусматривающая чувства. Дневник, что он вел, в будущем мог использовать кто-нибудь, вознамерившийся снова пройти тот же самый путь. Однако меня поражал сам факт того, что Ксен грамотен. В наших деревнях никто не умел писать. Истории передавались из уст в уста, каждый рассказывал их по-своему; я была уверена в том, что проход по нашим местам армии Кира и мое бегство уже стали темой для повествования и старики, особенно некоторые из них, наделенные этим талантом, передавали его совершенно по-разному. Подобное явление весьма часто встречается в маленьких местечках, где никогда ничего не происходит и естественное человеческое любопытство редко находит удовлетворение.

Я тайком наблюдала, как летописец окупает перо в чернильницу, а потом быстро водит по белому листу папируса. Эти листы стоили очень дорого, больше, чем еда и вино, больше, чем железо и бронза, поэтому Ксен сначала писал углем на белой каменной табличке, и лишь тогда, когда был уверен в том, что действительно хочет перенести текст на папирус, брал перо. Он писал маленькими буквами, плотно подгоняя строки друг к другу, чтобы они занимали меньше места, выводил знаки очень тщательно, чтобы их последовательность выглядела идеально прямой и ровной. После того как знаки оказывались на листе, они в любой момент могли превратиться в слова — как только Ксен останавливал на них взгляд. Это было чудо, и мой возлюбленный заметил, что письмо очень интересует и завораживает меня. Я знала, что в храмах, посвященных богам, и в царских дворцах есть писцы, но никогда не видела своими глазами, как это делается. Многие из воинов, если не сказать большинство, умели писать, и я не единожды наблюдала, как они чертят знаки на песке или на коре деревьев. Их грамота была простой, как алфавит финикийцев с побережья, поэтому его казалось легко освоить, и однажды я, набравшись храбрости, попросила Ксена научить меня.

Он улыбнулся:

— Зачем ты хочешь научиться писать? К чему тебе это?

— Не знаю, но мне нравится думать, что мои слова останутся жить после того, как голос умолкнет.