Перейдя через гору Аман и уничтожив засаду, армия добралась до моих деревень, и тогда я познакомилась с Ксеном у колодца. И с того момента приобщилась к миру сильных чувств, ночных тревог и внезапных опасностей. Мир воинов сделался и моим тоже.

Когда вдохновитель похода решил раскрыть карты, его признание, учитывая, что все ждали этого со дня на день и уже свыклись с мыслью об истинной цели экспедиции, оказало весьма умеренное действие. Молодому царевичу, обладавшему большим обаянием, не стоило особого труда убедить воинов окончательно. Он пообещал каждому сразу же заплатить сумму, равную стоимости пяти быков, а потом, в случае победы, — огромные богатства.

Пять быков. Я хорошо знала, что это за животные с большими влажными глазами и тяжелой поступью. За эту цену люди Клеарха отдавали свое право на жизнь, меняя его на готовность умереть. Такова была их работа, их судьба, единственная ценность, которую они могли обменять на что-то, положить на чашу весов.

На самом деле воины не боялись смерти: они слишком часто ее видели, привыкли к ней. Боялись они другого: жестоких страданий, чудовищных мук, которые им предстояло испытать в случае плена, вечного рабства, увечий или же всего этого в совокупности.

Как воители спасались от безумия? Я много раз задавалась этим вопросом. Как они могли видеть во сне кровавые призраки своих павших товарищей или тех, кого сами убили, и не утратить рассудка?

Держась вместе. Друг рядом с другом. Во время похода, на поле боя, у костра. Иной раз по ночам я слышала их песни. То был низкий звук, временами похожий на плач, глубокое, торжественное многоголосье, становившееся все громче по мере того, как присоединялись все новые и новые голоса. Потом песнь вдруг резко обрывалась, сменяясь тишиной, которую разбивал тот, кто лучше других умел тембром и мощью передать тревогу, жестокую, безнадежную отвагу, отрешенную грусть и боль. Иногда мне казалось, что он принадлежит Менону-фессалийцу.

Менону, светловолосому и свирепому.

«Деревни пояса» называли также «деревнями Парисатиды». О, какая это была встреча! В последовавшие за ней дни и месяцы я много раз спрашивала Ксена, что он испытывал в тот момент, что его привлекло во мне, как он представлял себе наше совместное существование, не считая занятий любовью. И то, что мой возлюбленный отвечал, всякий раз очаровывало меня и повергало в смятение одновременно. Он даже не думал, не размышлял о возможных последствиях, не учитывал их. Быть может потому, что я принадлежала к племени варваров и у него всегда оставалась возможность продать обузу на первом же рынке рабов, когда он от меня устанет, или уступить меня товарищу, или же — мне правилось так думать — потому, что страсть и желание не оставили ему выбора. Мне было трудно заставить его признать это. Приходилось угадывать значение его взглядов, ласк, смысл маленьких подарков.

Для меня они представлялись знаками любви, но у греков имелись особые, сложные и трудные для понимания представления на этот счет. В их стране на женщине женились и делили с ней постель до тех пор, пока она не родит мальчика, не более того. Поэтому то обстоятельство, что мы так часто занимаемся любовью, казалось мне безошибочным подтверждением его привязанности. Причем он делал все так, чтобы у нас не было детей, и это казалось мне правильным. Нам предстояло пройти через серьезные испытания, ломавшие очень закаленных людей. Мне казалось, что это Ксен тоже делает из любви.

Я часто думала о своей деревне, о подругах, с которыми ходила к колодцу, о матери и ее руках, огрубевших от нескончаемой работы. Сердце подсказывало мне, что я больше никогда не увижу ее, но я думала, возможно, намеренно обманывая себя, что сердце иногда может ошибаться.

С «деревень Парисатиды» начиналась Сирия, моя страна, и пока мы шли по ней, краски залитой солнцем земли, запах хлеба, благоухание полевых цветов заставляли меня чувствовать себя так, словно я дома.