Я часто думала о своей деревне, о подругах, с которыми ходила к колодцу, о матери и ее руках, огрубевших от нескончаемой работы. Сердце подсказывало мне, что я больше никогда не увижу ее, но я думала, возможно, намеренно обманывая себя, что сердце иногда может ошибаться.

С «деревень Парисатиды» начиналась Сирия, моя страна, и пока мы шли по ней, краски залитой солнцем земли, запах хлеба, благоухание полевых цветов заставляли меня чувствовать себя так, словно я дома. По время шло, местность менялась, и я поняла, что мы входим в совершенно другой мир. Нам на пути стали попадаться дикие животные: газели и страусы, смотревшие на нас с любопытством. У страусов-самцов были очень красивые черные перья, они пристально следили за группой самок, пасшихся неподалеку. Греки называют страусов словом, которое переводится как «птицы-верблюды». Такое наименование не лишено смысла: изогнутые спины этих существ напоминают верблюжьи горбы. Воины никогда прежде их не видели, не считая немногих, тех, что побывали в Египте; проходя мимо, они показывали птиц друг другу и останавливались, чтобы посмотреть.

Я не знала, что Ксен — охотник, а оказалось: это его страсть. Едва завидев страусов, он схватил лук и стрелы, вскочил в седло и попытался застрелить крупного самца. Но тот припустил бежать, да так быстро, что конь Ксена не только не смог его догнать, но даже постепенно стал отставать, до тех пор пока добыча не оказалась вне пределов досягаемости. Проводники-азиаты сказали, что это животное, по виду робкое и безвредное, бывает очень опасным и ударом огромных когтей легко может проломить человеку грудную клетку.

Ксен прискакал назад не с пустыми руками: он привез яйцо одной из этих птиц, размером по крайней мере с десяток куриных. Однажды в нашу деревню приезжал с побережья торговец с тканями и скромными украшениями; он выложил на земле все свои богатства, чтобы привлечь внимание жителей. Там оказалось также и страусиное яйцо, раскрашенное великолепными красками, однако ни у кого из нас не оказалось ничего, на что можно было бы обменять этот бесполезный и вместе с тем столь красивый предмет.

Яйцо, добытое Ксеном, было отложено недавно, и мы его сварили. Оно оказалось вкусным; добавили соли и специй, поджарили хлеб на камнях, и все это вместе стало хорошим ужином. Ксен отправил часть добычи в дар Киру, тот учтиво отблагодарил. На следующий день мы повстречали стадо онагров, диких ослов; Ксен попробовал было и на них поохотиться, но снова безуспешно. Его великолепного скакуна по кличке Галис превзошли в беге эти неуклюжие, грубые животные.

Товарищам, поддразнивавшим его за неудачу, летописец ответил, что уже придумал, как поймать онагра, и назавтра осуществит с вой план. Для этого ему понадобятся два или три конных добровольца. Трое вызвались помочь, двое ахейцев и один аркадиец, и Кен принялся объяснять им, что нужно делать. Рисовал на песке знаки и расставлял камешки на определенном расстоянии один от другого. Назавтра я поняла, какой смысл имели эти камни — они обозначали места, где должны находиться трое всадников: одни начинает преследование, потом, когда конь устанет, в дело вступает второй, и, наконец, третий должен загнать выбившегося из сил онагра к тому месту, где, скрытый в зарослях сикоморы, будет поджидать Ксен. Завидев онагра, Ксен пришпорил скакуна, пустил во всю прыть и выстрелил. В первый раз он промахнулся, потому что зверь внезапно отскочил в сторону, повернул назад и устремился в противоположном направлении, к нам. Вторая стрела попала в цель, но онагр все еще держался на ногах. Однако теперь исход стал вопросом времени.

Обессиленный раненый зверь бежал все медленнее, до тех пор пока совсем не остановился; он дышал, широко раскрыв пасть, голова его болталась. Ноги понемногу начали слабеть и подгибаться. Теперь животное стояло на коленях. Ксен схватил копье, с силой воткнул его зверю между лопаток и пронзил сердце. Онагр опрокинулся на бок и еще несколько секунд дрыгал ногами, после чего застыл навсегда.