Я смотрела и не верила своим глазам. Самые грозные войны на свете катались в пыли, словно дети. Другие подходили к реке, окупались в воду или залезали в ил, выходя запачканными с головы до ног.

Мясо птиц оказалось очень вкусным и ароматным. Позже все вернулось к своему обыкновению — нам пришлось довольствоваться мукой, пшеницей и оливковым маслом, которые были у каждого отряда, или же припасами, что удавалось купить на рынках, по очень высокой цене.

Земля вокруг менялась. Чем дальше шли на юг, тем более выжженной и пустынной она становилась. Сами берега Евфрата казались голыми — просто слой песчаника, на котором не росла даже трава. Какое-то время сена и овса, что мы везли с собой, хватало для вьючных животных, но потом запасы фуража стали иссякать, и животные начали умирать. Тогда их резали, а мясо шло в пищу: оно было жестким и волокнистым, но выбора не оставалось.

Кир появлялся все чаще, и не раз я видела, как мой возлюбленный беседует с ним, вместе с Проксеном-беотийцем и Агием-аркадийцем. Обычно царевича окружала свита и телохранители. То были крепкие, мускулистые воины в роскошных одеждах, с золотыми браслетами на запястьях и мечами с золотыми рукоятями и золотыми ножнами. Телохранители не сводили с него глаз, каждое мгновение ожидая знака. Помню, однажды мы оказались в месте, где река делает излучину. Там росли трава, цветы и деревья, и воины двинулись туда почти инстинктивно, ища укрытия от испепеляющего зноя. Вскоре одна из повозок увязла в болоте. В ней был важный груз: установки для камнеметания, фураж и, возможно, также деньги. Вероятно, в мешках находилась приличная сумма, поскольку Кир вдруг нахмурился. Этой перемены в выражении царственного лица оказалось достаточно, чтобы свита спешилась: все они в чем были — в вышитых шароварах, в куртках, шитых серебром и шелком, — бросились в ил и стали вытаскивать повозку, не давая ей утонуть.

Идти становилось все труднее и утомительнее, особенно женщинам. Я передвигалась на повозке, запряженной двумя мулами, потому что считалась женщиной Ксена, но теперь, когда начался падеж животных, многие рабыни и наложницы шли, волоча ноги в пыли, за своими мужчинами, и мне от этого становилось неловко. Среди них тоже была заметна разница. Самые хорошенькие и привлекательные ехали на мулах или в повозках, чтобы красота их не померкла от утомительных переходов, остальные шли пешком.

Ночь дарила всем приятную прохладу. В реке можно было искупаться и восстановить силы. В пересохших руслах притоков попадались густые заросли кустарника и сухие деревья, послужившие для разведения костров, на которых по вечерам готовили скудную еду. Небо нависало над лагерем, словно черный купол, усыпанный бесчисленными светящимися точками, во мраке слышались крики ночных птиц и вой шакалов. Почти никто из воинов никогда не видел пустыни. Их родина была страной долин и крутых гор, глубоких ущелий и золотистых берегов, окрестность менялась с каждым шагом. Пустыня же, как они говорили, всегда одинакова: огромная и ровная, словно море в штиль. Здесь было тревожно: в лунные ночи белая как мел земля и темно-синее небо соединялись и окрестности заливал голубой, нереальный свет, пугающий, чудесный, странный.