Вернулась домой перед рассветом, до того как проснулась мать, — шум ветра еще перекрывал собой все прочие звуки.

Скользнув под одеяло, услышала странный звук: то был стук тысяч копыт по дороге, глухое фырканье и ржание лошадей, грохот колесниц. Армия уходила. Я приоткрыла окно в надежде увидеть моего юношу в последний раз и стала смотреть на пеших и конных, вереницей проходивших мимо.

Искала его взглядом среди таинственных воинов в красных плащах, но их лица скрывали причудливые шлемы, открывавшие лишь глаза и рот, вроде масок! Окажись он среди них, я не смогла бы его узнать. Заставила себя выйти на улицу и прислонилась к стене дома: быть может, если я не вижу его, он меня заметит, заговорит или хотя бы подаст знак — и я буду смотреть на него до тех пор, пока он не скроется за горизонтом.

Но его все не было.

Я снова легла на циновку и беззвучно заплакала. Армия уходила несколько часов, и жители деревни встали но обе стороны дороги, чтобы не пропустить это великолепное зрелище. Старики сравнивали его с картинами, которым стали свидетелями в юности, а молодые запоминали, чтобы потом, в старости, рассказывать сыновьям. Мне было все равно: из тысяч воинов лишь один имел для меня значение, лишь одного я страстно желала видеть.

Куда двигалась армия? Кому несли они смерть и разрушение? Я задумалась о том, как ужасны мужчины, насколько они могут быть жестокими, беспощадными, кровожадными. В этом они так не похожи на нас, женщин. Но у того юноши, которого я любила, был нежный взгляд, ласковый и звучный голос — он отличался от всех, и необходимость расстаться с ним наполняла меня острой болью, разрывавшей сердце. Однако все это пройдет, и я забуду его, как он забудет меня. Я найду другие причины, чтобы продолжать жить, со мной будут мои дети, они придадут смысл моему существованию. Какая разница, кто станет их отцом?

Наконец ветер поднял густое облако пыли, и армия скрылась вдали, растворилась в тумане. Целый день я чувствовала на себе взгляд матери, подозрительный и тревожный. Вероятно, я странно вела себя: мои движения, выражение лица, даже внешний вид, по всей видимости, выдавали такое волнение, что подтверждало любые подозрения. Время от времени она спрашивала: «Что с тобой?» — не для того, чтобы получить ответ, а чтобы оценить мою реакцию.

«Ничего, — отвечала я. — Ничего».

И голос мой, вот-вот готовый сорваться в плач, противоречил словам.

К вечеру ветер утих. Я взяла кувшин и пошла за водой. Отправилась позже обычного, чтобы не встречаться с подругами: их болтовня и вопросы были бы мне невыносимы. Солнце уже садилось за горизонт, и я, наполнив сосуд, присела на ствол пальмы. Одиночество и тишина принесли некоторое облегчение, успокоили мою взволнованную душу. Я беззвучно заплакала горючими слезами, но, в сущности, они знаменовали собой освобождение, по крайней мере я на это надеялась. В небе длинной вереницей тянулись на юг журавли, наполняя воздух жалобными криками.

Мне захотелось быть как они.

Темнело; я поставила кувшин на голову и повернулась, чтобы двинуться обратно, в деревню.

И узрела перед собой его.

На какое-то мгновение мне подумалось, что это видение, ниспосланное мне, чтобы утешить, но то действительно оказался он. Воин спешился и подошел ко мне.

«Уедем со мной. Сейчас», — предложил юноша на моем языке.

Я была поражена. Мой возлюбленный произнес эти слова твердо и правильно, но когда я спросила: «Куда же мы поедем? А можно мне попрощаться с матерью?» — покачал головой.

Не понимал. Он усвоил лишь несколько слов и научился правильно произносить их, потому что хотел быть уверен, что я пойму.

Он снова повторил свою фразу, и я, еще недавно готовая отдать все, чтобы ее услышать, теперь, столкнувшись с необходимостью сделать выбор, бесповоротно и немедленно, испугалась.