«По-по-по-по-по», — запела труба за кормой.

Я выдохнул и, сморщившись, проглотил волшебное лекарство.

Катер, покачиваясь, плавно скользил по реке. В иллюминаторе проплывали пучки белых колонн Зимнего дворца. Рот свело оскоминой. Я поискал в баре, чем закусить. Не нашел. И улегся на бархатный диванчик.

Только сейчас я почувствовал до конца все отчаяние моего положения. Шеф Адик смылся, не вернув кредиты. Единственным ответственным за дела фирмы, о которой я не знал ничего, остался в городе я. Меня уже ждут с пистолетом кредиторы. Счастье, что мне подвернулся Котяра. Наглый рыжий Котяра. Все равно счастье… Рассчитаться с ним, отдать ему все, что потребует, и бежать!… Бежать, правда, некуда. С уходом жены обо— рвались все дружеские связи. В последние годы жизнь замкнулась в круг. Днем — фирма. Вечером — работа над книгой. И все… Меня била мелкая дрожь. Я не понимал: это меня колотит или дрожит в такт двигателя катер?… И вдруг я вспомнил то единственное место, где меня никто не найдет! Вспомнил и засмеялся.

Открылась дверь, в каюту заглянул встревоженный Котяра.

— Славик, выползай, интуристы требуют.

Я сел на диванчике. Котяра засипел мне в ухо свистящим шепотом:

— Давай, Славик. Еще двадцать минут. Наплети им что-нибудь. «Люблю тебя петротворенье», «Ленинград-Ленинград, зоопарк и Летний сад». Что угодно плети. Двадцать минут всего, и болото наше! Ёк макарёк!

Я вышел на палубу. Перед восходом стало свежо. Девушка-мальчик сидела, закутавшись в одеяло. Оба француза прижались к ней плечами. Грели ее. Катер стоял напротив Медного всадника, словно остановленный державной рукой Императора. Я оценил побледневшие от холода лица французов и приказал Котяре:

— Леня, по стопке всей команде. Живо!

Котяра, не мигая, уставился на меня.

— Я угощаю, капитан. Тащи коньяк.

Леня пожал мощными плечами и скрылся в каюте. Профессор, обхватив подбородок тонкими пальцами, грустно смотрел вдаль мимо Императора.

— Ну как? — спросил я его. — Поняли вы душу нашего города?

Профессор засмеялся и положил ногу на ногу.

— Вы оригинальный гид, Слава. Очень оригинальный… Я помню то место у Толстого. Когда Наполеон смотрит на Москву с Поклонной горы. Гениальное место! — И он процитировал наизусть: — «Наполеон испытывал то несколько завистливое чувство, которое испытывают люди при виде форм не знающей о них, чуждой жизни…» Так? Гениально! Хотя ужасно по стилю. «Испытывал, которое испытывают…» До Флобера ему далеко.

Девушка-мальчик и белокурый красавец победно посмотрели на меня, гордясь эрудиций учителя. Тот продолжал свою лекцию:

— А дальше у Толстого еще лучше. «Всякий русский человек, глядя на Москву, чувствует, что она мать; всякий иностранец, глядя на нее и не зная ее материнского значения, должен чувствовать женственный характер этого города; и Наполеон почувствовал его…» Хорошо! — Профессор улыбнулся и закончил: — Наполеон почувствовал и взял эту женщину… Вы сами отдали ее ему!

Девушка-мальчик и белокурый переглянулись. Честное слово, я не ожидал, что события тех далеких времен могут так меня взволновать, оскорбить.

— Осторожно, профессор! То, что Наполеон взял Москву, стало для него самоубийством!

— Но он настоящий мужчина! — не унимался месье Леон. — Он ее взял все-таки! Несмотря ни на что!

Слава Богу, вовремя появился с подносом Котяра. На подносе стояли три полные рюмки, под рюмками лежали три шоколадные конфетки.