Белокурый, разряжая обстановку, поднял свою рюмку.

— Мы не так гениальны, как Наполеон. Мы еще не поняли душу вашего города, Слава. Но с удовольствием выпьем за него. Виват, Петербург!

Французы выпили, зашуршали конфетной оберткой.

— О! — сказал белокурый. — Какой отличный коньяк.

— Это наш коньяк, Жорж, — смеялся профессор. — Правда, Слава?

— «Камю», — подтвердил я.

— А по-моему, «Наполеон»,— прищурился француз.

Французы загалдели, радуясь коньяку, как старому знакомому. Я сказал Котяре:

— А мне-то ты что не принес?

— Ты уже, — строго возразил Котяра. — Тебе еще петь надо.

— Что мне надо петь? — не понял я.

— Гимн великому городу. А то ни хера не заплатят.

Я лихорадочно стал вспоминать историю основания города. Сминая даты и имена, в башке теснились чеканные хрестоматийные строки: «На берегу пустынных волн стоял он, дум великих полн, и вдаль глядел…» Я глядел вдаль и проклинал себя за тупость. А профессор наслаждался моей беспомощностью.

— Друзья мои, — по-русски обратился он к своим ученикам и указал на Медного всадника, — мы находимся в самом сердце Петербурга. Этот великий памятник и есть душа этого города. Так сказать, его genius loci. Посмотрите на него внимательно. Создатель этого шедевра, наш гениальный соотечественник Фальконе, изобразил в нем великую идею… Все дело в пьедестале. В этой угрюмой скале. Если бы монумент стоял на обычном отполированном граните, все выглядело бы совсем по-другому. Русский император на краю пропасти!… Он в испуге сдерживает коня. Посмотрите на его правую руку. Разве это жест победителя? Не-ет. Император видит открывшуюся перед ним бездну и сдерживает рукой идущие за ним толпы. «Ни шагу дальше!» — будто кричит он своим войскам. Россия на краю бездны — вот символ этого шедевра…

Профессор замолчал. Девушка-мальчик спросила его после долгой паузы:

— А что это за бездна, учитель?

— Эта бездна — Европа, моя дорогая девочка,— грустно ответил профессор. — Триста лет Россия стоит перед этой бездной. Триста лет. Судьба этой страны… Ее грагедия…

Я улыбался профессорскому красноречию, но спорить с ним не хотелось, зачем?… Котяра шепнул мне на ухо:

— Нам еще самим придется доплатить за экскурсию.

Я поднял воротник пиджака и засунул руки в карманы. Меня опять колотило.

— Слава, у меня еще осталось. Хотите? — девушка— мальчик протянула мне рюмку и половину шоколадной конфетки.

— Бистро, — сказал я.

— Почему? — не поняла она.

Я впервые увидел ее глаза. Светло-серые, блестящие, перламутровые.

— Почему бистро, Слава? — улыбаясь, повторила она свой вопрос.

Я взял рюмку и конфетку и объяснил:

— Наши казаки влетали в парижские кафе с криком: «Быстро! Рюмку водки! Быстро!» Это так вам понравилось, что вы свои кафе с тех пор прозвали «бистро». — Я повернулся к профессору. — В России ни одна забегаловка не называется «шнель».

Профессор загрустил, даже глаза закрыл — так ему стало печально:

— Это вы к чему?

— Да так, — улыбнулся я. — К слову. О бездне. Ваше здоровье, мадемуазель.

Я выпил глоток коньяку и закусил конфеткой.

— Уже свежо становится, — сказал профессор литературы. — И наш час на исходе. Нам пора на место.

— Полный вперед! — скомандовал я Котяре.