Я понял, что Константин спасает меня. Он ни слова не сказал о моих подозрениях, о моих гипотезах. А может, и правда они для него не имели никакого значения? Как бы то ни было, про бумаги я должен тоже молчать. Это я понял четко.

«Кардинал» придвинул свой стул вплотную к стулу Константина.

— Константин Николаевич, если не секрет, сколько вы за гарнитур заплатили?

— Какой секрет? — хмыкнул Константин. — Во сколько оценщик оценил, столько и заплатил.

— Двадцать тысяч?

— Вы же сами все отлично знаете!

— А знаете, во сколько он нам обошелся?

Константин посочувствовал «кардиналу».

— Наверное, побольше. Адик — сучило и вас нагрел, и меня…

— Сто тысяч зеленых мы за него заплатили! Сто! — на ухо Константину признался «кардинал».

— Переплатили, — возмутился Константин. — Здорово переплатили. Хорошо он вас нагрел. Круто вы лопухнулись.

Дмитрий Миронович как-то боком подпрыгнул у окна. И затих.

— Думаете, лопухнулись? — тихо смеялся «кардинал». — Но мы ведь не за гарнитур платили. Мы платили за бумаги барона Геккерна.

Константин искренне удивился:

— Ну да? А откуда вы узнали, что они там?

— От Адика.

— Ну да? — Константин бросил быстрый взгляд на меня. — А мне-то он почему ничего не сказал? С меня-то он взял точно по оценке. Оценщик опись составил — я заплатил… Когда же Адик про бумаги узнал?

Дмитрий Миронович не выдержал и пошел от окна к столу. «Кардинал» пошел ему навстречу.

— Одну минуту, Дмитрий Миронович! Одну минуту!

«Кардинал» хитро улыбнулся ему, вежливо отодвинул его от стола и сам опустился в мягкое хозяйское кресло.

— А про бумаги, Константин Николаевич, Адик узнал от оценщика.

Константину очень хотелось взглянуть на меня, очень хотелось, но он взял себя в руки и отвернулся к окну.

— Опять непонятка! Если оценщик знал, что там такие ценные бумаги, зачем же он опись на двадцать тысяч подписал?

И «кардинал» от меня отвернулся, тоже глядел в окно.

— О том, что в гарнитуре бумаги, оценщик узнал уже после того, как он подписал эту опись. После!

На меня мрачно уставился, засунув руки в карманы, небритый мальчик. Константин поймал его взгляд.

— От кого же он получил такую информацию?

И «кардинал» отвернулся от окна и уставился на меня.

— От вашего советника, Константин Николаевич. От него. Непосредственно.

Они все смотрели на меня. Я опустил голову.

И «кардинал» за меня начал рассказывать про тот кошмарный синий зимний вечер. Знал он все досконально.

— Оценивали гарнитур двое. Анатолий Миронович и этот… конспиролог. Как только оценщик понял, чей это гарнитур, историк подлетел к нему и подмигнул многозначительно…

Я вспомнил, что я действительно подмигнул оценщику. Но подмигнул-то я ему только потому, что уже давно глядел на желтые окна ресторана, на той стороне улицы. Я ужасно хотел выпить и подмигнул ему — кончай свою ерунду! За окном есть дела поважнее. Разве я мог знать, как поймет меня оценщик.

— А когда они вышли на улицу, историк затащил его в кабак и заставил с ним пить. Оценщик вообще не пил. У него язва. Но историк был очень настойчив, и оценщику пришлось пить. А историк вдруг стал рассказывать оценщику, что Россию погубили жидомасоны!…

Это была неправда! Не об этом я говорил.

Я рассказал ему про свою рукопись. Он меня так внимательно слушал. А я говорил, говорил… Я был счастлив, что кому-то интересно меня слушать… А потом он неожиданно спросил меня про барона.