Вряд ли он часто говорил женщинам то, что сказал вчера ей. А уж Диана и подавно слышала такое впервые. И это наполняло ее радостью.

Не сдержавшись, она стала целовать его в плечо, спустилась на грудь, на живот и дальше, все ниже, с лукавой улыбкой следя, как оживает и шевелится его копье, хотя сам Люк еще не проснулся.

Тогда Диана взяла его в рот, ласкала губами и языком, пока оно не затвердело.

И они снова с восторгом занимались любовью.

Всю субботу они не выходили из гостиницы и заказывали еду прямо в номер.

А в воскресенье утром, когда они вернулись домой, Люк перенес свои вещи в спальню Дианы.

Она начала печатать второй акт, думая в основном о разбивке сцен и авторских ремарках. Диалоги, придуманные Линдой, одной из сотрудничавших с ней авторов, были хороши и без правки.

«Дина подслушала, как Морт обсуждал с Принцем слияние капиталов, возможное при условии…»

Резкий телефонный звонок помешал Гвен сосредоточиться.

Конечно, это Перри звонит ей из Бостона клянчить деньги. Когда же он перестанет ее доить?

Слушая сына, Гвен закурила сигарету. Перри собрался отдыхать в палаточном лагере со своим соседом по комнате и убеждал мать, что они здорово сэкономят, поскольку будут сами готовить еду.

– Да, хорошо. Я пошлю тебе чек. Не могу сейчас говорить. Нет, милый, не сержусь и с удовольствием обо всем послушаю. Только давай потолкуем об этом завтра вечером.

Закончив четвертый акт, Гвен встала из-за стола, с наслаждением потянулась и, выйдя на террасу, занялась бегом на месте, затем сделала несколько упражнений.

Гвен все еще была подвижной и подтянутой, несмотря на свои сорок четыре. Господи, и как только она успела прожить такую уйму лет? Перри подарил ей на последний день рождения электронные часы. Только двадцатилетний мальчишка может вообразить, будто часы – это «самый отпад». Еще бы, для него каждая минута – это новое приключение, а не шестьдесят беспощадных секунд, приближающих тебя к старости и одиночеству.

Резкий западный ветер донес со стороны Нью-Джерси какой-то отвратительный химический запах. Да, она может похвастаться отличным видом из своей квартиры, но не воздухом. С высоты восемнадцатого этажа огромного дома на Одиннадцатой улице был виден Вашингтон-сквер-парк. Если прищуриться, можно разглядеть катавшуюся вокруг фонтана детвору.

Гвен неприязненно покосилась на часы: неугомонная стрелка перескочила с часа тридцати девяти на час сорок – оказывается, она совсем забыла про ленч. Ну что ж, зато добралась до пятого акта. Еще полстраницы текста через интервал – и дело в шляпе.

После яркого солнца на террасе в библиотеке было сумрачно, но это приятно успокаивало нервы. Гвен держала шторы закрытыми: сочинять «Ночью и днем» куда легче, если не знаешь, что творится снаружи.

Повязав волосы надо лбом и застегнув теплую куртку, Гвен вышла на улицу. Пробегая трусцой на запад по Одиннадцатой улице и поворачивая вверх по Пятой авеню, она только теперь сообразила, что не покидала дом со среды. Последнее время Гвен чувствовала себя так худо, что не находила сил снять халат и переодеться – да, собственно говоря, и зачем? «Таймс» исправно приносил почтальон, а еду Гвен заказывала в ресторане Кристеда. Ее секретарь забирала рукопись со сделанными вставками, перепечатывала начисто и потом возвращала Гвен.

При такой глубокой депрессии Гвен с благодарностью соглашалась появляться каждую неделю в салоне красоты у Жоржетты Клингер – иначе она вообще не заставляла бы себя выбраться из дому. Наверное, именно такое состояние и было у Обломова, героя какой-то русской книжки. Он считал главной трудностью в жизни необходимость каждое утро вставать с постели. Может, когда-то напишут роман и про нее, Ван Рик, которая так и не придумала, для чего выходить из своей квартиры.