– Что это? – спросил Томас.

– Купчие.

– Настоящие?

Об этом можно было не спрашивать. У старых бумаг есть свой запах: запах теплушек, санпропускников, тлена. Запах времени.

– Можете посмотреть, – разрешил Мюйр. – Все семьдесят шесть купчих. С описью. Альфонс Ребане был очень педантичным в делах.

Томас даже забыл выпить. Но тут же вспомнил. Потом отставил бокал, развернул ветхий лист описи и начал внимательно читать.

– Господи милосердный! Тридцать восемь гектаров в Пирите! А это? Еще двадцать два. Ну, дедуля! Он умудрился скупить полпобережья!

Томас развязал одну из пачек и стал осторожно перебирать купчие, стараясь не повредить старую гербовую бумагу. Рита Лоо молча просматривала опись. Только я оставался без дела, так как из всего написанного понимал лишь одно слово: «Eesti» – «Эстония».

– Я понял! Теперь я все понял! – вдруг радостно известил Томас, как бы выныривая из прошлого. – Знаете, почему мой дедуля был таким отважным воином? Он воевал не за фашистов. Нет! Он воевал не против коммунистов! Срать ему было на тех и других! Он воевал за свое добро! За свою собственность! Он не верил, что совет‑ская власть в Эстонии навсегда. И ведь оказался прав, старый козел! Но немножечко ошибся в сроках. Всего на каких‑то шестьдесят лет.

– Он не был старым козлом, – поправил Мюйр. – В тридцать девятом году ему был тридцать один год. На четыре года меньше, чем сейчас вам.

– Да? В самом деле. Тогда понятно, почему он ошибся. Молодости свойственно торопить будущее. Но все равно я начинаю его уважать.

Томас вновь занырнул в историю и тут же вынырнул, как ошпаренный.

– Вы только посмотрите! – завопил он, размахивая одной из купчих. – Это же Вяйке‑Ыйсмяэ!

– Совершенно верно, – кивнул Мюйр. – Таллинские «Черемушки». Они построены на вашей земле.

– Нет, они построены при советской власти, – со вздохом напомнил Томас. – Как телецентр, как санатории на побережье. И как все остальное. В том числе и дом президента.

– Но земля принадлежит вам. Вы вправе потребовать выкупить ее. Или назначить арендную плату.

Томас бережно собрал купчие, перевязал их шпагатом, свернул опись и аккуратно уложил в кейс.

– Это бесценные бумаги, господин Мюйр. Отнесите их в исторический музей, – посоветовал он. – Их место там, в Большой Гильдии. Под стеклом на стендах.

– Да, до недавнего времени эти бумаги имели только историческую ценность, – подтвердил Мюйр. – Но после того как был принят закон о реституции, они обрели вполне реальную цену. Сейчас они стоят от тридцати до пятидесяти миллионов долларов. Но не исключено, что и сто. Это зависит от конъюнктуры. Вас это по‑прежнему не колышет?

Внук национального героя Эстонии взъерошил волосы, поскреб в затылке и впал в ступор. Благоприобретенная осторожность боролась в нем с верой в удачу, в счастливую свою звезду. Но звезда была слишком яркой, а удача слишком большой. Так не бывает. Или бывает? Или не бывает? Или все же бывает?

Рита Лоо была права: его не обували, его уже давно обули. Но гораздо раньше, чем он согласился встретиться с Матти Мюйром. Он думал, что у него есть выбор. А я почему‑то был уверен, что никакого выбора у него нет.