И вот рослая героиня белого экрана и монтажного стола решила, что она есть центр смиренного мироздания. Тем паче все кинулись к ней, чтобы получше рассмотреть масштабы обвальных форм этого молодого мира. Скромный герой события был забыт. Героем был я. Я обиделся и выпил свои лишние сто пятьдесят. И попросил минутку внимания.

— Минутку внимания, — сказал я. И все обратили на меня внимание. Суки, — сказал я еще, — всех уволю!.. Из своей жизни! — И попросил душевную давалу приблизиться ко мне.

Лучше бы она этого не делала. Я, верно, решив, что ресторанный стол, быть может, удобнее монтажного, завалил непорочную диву жопой в салат. А ведь мог исторгнуть не переваренную еще пищу в разящее, напомню, декольте. Бабо визжала, будто ее насиловали.

Насилия же я не терплю. Тем более по отношению к самому себе. Мне почему-то начали крутить руки. Я вырывался. Более того, когда увидел, что какая-то рыль с квадратной челюстью хочет угодить мне в глаз поставленным ударом, то сумел, вертлявая бестия, нанести опережающий хук бутылкой по кубической голове, делая ее, голову, трапециевидной.

— А бутылку я разбил? — поинтересовался.

— Разбил, — ответил Классов. — Что нехорошо.

— Да, — вынужден был согласиться. — Бить посуду — последнее дело.

— Страна из последних сил тарит водку во всевозможную посуду, заметил мой товарищ. — Даже в баночки из-под детского питания, а ты?

— Больше не буду, — утомленно закрыл глаза. (Но открыл душу.) Я закрыл глаза и уснул, быстро погружаясь в мир своей будущей кинокартины.

Главный конструктор Минин шел по заводскому двору. Он был заставлен танками. Многокилометровая площадка — кладбище мертвого металла. Время, дожди и люди превратили боеспособные машины в железные ржавые холмы безнадежья. И между этими холмами шел старик. И по его решительному лицу было видно: он не хочет признаваться себе в том, что среди разбитого хлама бродят лишь тени — тени из прекрасного, яростного, опасного прошлого, когда все люди были молоды, бессмертны и непобедимы.

У огромных ворот с закрашенными краской разлапистыми звездами стояла старенькая «Победа».

Скуласто-славянский жилистый старик рвал ручку домкрата у заднего колеса — на руке мелькала все та же наколка танка. Его спутник, тоже старик, вида импозантно-интеллигентного, в соломенной шляпе, копался в моторе машины. И на его запястье отмечалась татуировка танка и надпись «Т-34».

— Здорово, танкисты! — подходил Минин.

— Здорово, командир, коль не шутишь, — крякнул жилистый старик. Что-то ты, Ваня, размордел за пять годков, что не виделись!

— А ты, Шура, как был дурновой, так и остался! — огрызнулся Минин. И старику в шляпе: — Здравствуй, Дима.

— Здравствуй, Иван, — ответил тот, и они обнялись неловко по причине измаранности рук владельца авто. — Не обращай внимания: Беляев — он и в гробу будет Беляевым!

— Это точно! — радостно осклабился старик у домкрата. — Как в песне: «Друзья, прощайте, я помираю, кому должен, тех всех прощаю».

— Балаболка! — отмахнулся Минин и спросил про авто: — Не выдержала старуха?

— Такое ралли, — покачал головой Дымкин. — Мой Питер…

— …мой Волоколамск! — встрял Беляев.

— …и сюда! Чего-то я погорячился.

— Значит, непорядок в танковых войсках? — И Главный конструктор решительно тиснул руки в изношенное сердце «Победы».