Колеса скорого № 34 настойчиво выбивали музыку дороги. По-прежнему кружили поля, перелески и зеркальные озерца. Старик с седым ежиком, сидя у окна и похохатывая, рассказывал своим путникам, которые слушали его с вежливым и вынужденным вниманием:

— Да я ж без малого четыре годка как в танке. От Москвы до Берлина, через Курскую дугу… «Экипаж машины боевой», слыхали? Для меня поезд что перина пуховая, сплю как убитый.

— Да уж, — напряженно улыбался Потертый.

— Вы кушайте-кушайте, дедушка, — угощала жена курицей и помидорами. На здоровье…

— Это точно, здоровье уж не то. Раньше экипажем каждый год встречались, вроде традиции, гостевали друг у дружки. Потом все редкостнее. А нынче, чую, последний раз гульнем. — Отмахнул рукой в окно. — Эх, жизнь, пролетела, как во-о-он те березки…

Дверь купе лязгнула, на пороге появилась веселая и разбитная Проводница:

— Эй, покойничек! Чаю-то желаешь?

— А как же, красавица!

— Сейчас намалюем, дедуля!

Когда удалилась, вильнув крутым бедром, старик крякнул и шалопутно молвил, к тихому ужасу попутчиков:

— Эх, полста годков сбросить! Я бы ей впальнул из своей двухсотмиллиметровой пушечки.

По изумрудному полю компьютера метались танки, беспрерывно стреляющие. Компьютер находился в большом, представительном кабинете директора ТЗ. На стене пласталась карта РФ и висела картина «Танковое сражение под Прохоровкой» малохудожественного значения. На полках стояли макеты танков, бархатная пыль наросла на них.

Директор, человек грузный и пожилой, вместе с малолетним внуком увлеченно вел танковую битву на экране дисплея. Неожиданно молоденький голос секретарши прервал забаву:

— Никита Никитович, Москва!

— О, по мою душу!.. — Подхватился к столу, цапнул трубку. — Да, Лаптев! Да-да, полностью перепро-пра-пры-тьфу… перепрофилируемся! Конечно-конечно. Все понимаем: в конверсии — наше будущее… Так. Так. Комиссию встретим. Как понимаю, решение принято? Нет, какие могут быть проблемы? Приказ есть приказ! Да-да! Есть! — Бросил трубку; постоял в задумчивости, глядя из окна на запущенный заводской двор. По броне мертвых танков бродило тихое солнце. От ворот отъезжала старенькая горбатенькая «Победа».

— Дед, — раздался недовольный голос внука, — ты чего там? Я ж тебя жду!

— Да-да, Боренька, иду-иду, — сказал директор и поспешил к экрану, отражающему ирреальный мир.

Однажды (в молодой жизни) я снимал документальную зарисовку о любимом городе. О буднях иллюстративного человека труда. И повстречался нашей творческой группе работяга, влезающий в люк канализационного коллектора. Дядька был прост, как классик, и на вопрос: «А что такое для вас счастье?» — ответил доверчиво: «А-а-а, вылезти обратно, сынки».

Теперь, когда я влезаю в какие-нибудь скандальные истории, а потом оттуда выбираюсь, изрядно помятый, то непременно вспоминаю канализационного трудягу.

Наш народ по-своему талантлив и хорошо усвоил сексогональную истину: влез-вылез — и будешь счастлив навек, человек, то есть каждый день. И ночь.

Ночами, пока весь трудолюбивый народец добывает в поте яйца слюнявое счастье: туда-сюда-обратно — тебе и мне приятно, я любуюсь кристалликами звезд, которые, сверкая на бесконечной ткани темного мистического неба, намекают, что дела-то дрянь, господа, ждут нас всех великие потрясения, а также разрушение внутренних идеалов.

Ну, идеалы, пожалуй, уже давно все порушены, а вот что касается потрясений… Народу к ним не привыкать. Живучий у нас народец-то. Вот-вот вылезет из выгребной ямы повседневности и скажет:

— Долой захребетников!

Хотя надежды на это мало: лучше прятать голову в зловонной жиже каждодневного рабства, чем выйти на булыжные улицы.