Хохот и грубый солдатский ор рвался из боевой рубки Т-34. И чаще всего всуе упоминалось слово, похожее на народное словцо «дерьмо». Да, велик и могуч русский язык! Что и говорить: дерьмо — оно и в России это самое.

Смеялись старики над собой, пили водку да матерились на непривлекательный окружающий мир.

— А что, господа? Пулю — в лоб! И красиво, и никаких проблем, похороны за счет заведения, — утверждал Минин.

— Хитер, — качал головой Беляев. — На поминки, значит, нас пригласил и не спросил?

— А меня уж вчерась похоронили в поезде, — вспомнил Ухов. — Во народ!.. Невтерпеж вычеркнуть нас из списка живых.

— Врешь, не возьмешь! — вдруг вскричал Беляев. — На марш! На Москву! Помирать, так с музыкой!

— Саньке не наливать! — потребовал Минин.

— Кккомандир, машина на ходу? — хмельно поинтересовался Ухов. Помирать, так вольными как ветер, братцы мои!

— Можно и в белокаменную, — согласился Дымкин. — Я в столице с Парада Победы… А какой Парад был? Под дождиком. Торрржественный… И товарищ Сталин в фу-фуражке.

Перебирая рычаги, Ухов снова спросил:

— Кккомандир, машина на ходу?

— Эй, братцы, хватит дурку гнать! — вскричал Минин.

— Сам храбрился этой дурой, — удивился Беляев.

— Т-34! Вперед, на Москву! — вопил Ухов и «вел» танк.

— А чего? Проверим, так сказать, ходовую и боевую часть в марш-броске, — заметил Дымкин.

Беляев фальшиво запел:

— «Москва — наша столица. Всем-то хороша! Любая в ней задница знает антраша».

Весь этот хмельной кураж и гвалт был неожиданно прерван сварливым радиоголосом, усиленным эхом:

— Товарищ Минин! Вас срочно просят зайти в дирекцию завода. Повторяю!..

Боевые друзья зашумели:

— Тебя, кккомандир!.. Ваня, требуй снаряды… Петрович, ежели чего, мы пальнем… Пукнем!.. Огонь! Пли!..

— Тьфу на вас, черти! — отмахнулся Минин.

И принялся выбираться из боевой рубки. Вляпался рукой в смолу надписи «Т-34». Чертыхнувшись, тяжко прыгнул с гусеничного трака. В спину ему летел ор Ухова:

— Кккомандир, так я не понял! Машина на ходу?!

Итак, я был готов к новым испытаниям, болтливый герой своего народа, когда явился Классов. Он был один, но во фраке. Фрак был черен как ночь. И действительно, за окном сгущались сумерки. Сумерки души моей, сказал бы поэт. Поэтов я люблю, как собак. Собак нельзя обижать, они могут укусить.

Я вспомнил последнюю свою фантазию с девицей, посланницей черных сил, и спросил:

— Клацман, а где блядь?

— Какая блядь? — спросили меня.

— Которая читает стихи.

Мой приятель осмотрелся по сторонам, пожал плечами, открыл фанерный чемоданчик, выбрал из него высокопатриотичную по цвету ткань прокатного фрака:

— Прекращай бредить, Саныч. Собирайся, сукин ты сын.

— Куда?

— Я же тебе говорил, — вздохнул мой товарищ. — Туда, где носят эту форму одежды. — И спросил: — Ты таки пил?

— Самую малость, — признался. — Сто грамм коньячка. Что, не имею права?

— Бутылку выжрал, пропойца! — пнул ногой фигурную посудину под столом. — Ну что с тобой делать?

— Когда я работаю, не пью, — напомнил.