— Не хотят с нами сотрудничать?

— Возможно. Не знаю. С французами пошли охотно на контакт. И даже с протестантами-англичанами. Ведут себя… — Фрунзе обреченно махнул рукой. — Не те это католики. Не те.

— А может дело в том, что они действительно не те?

— В каком смысле?

— Может быть ты не с теми пытался договариваться? Папа — это Папа. Он не хозяин своему слову, так как представляет определенные круги, говоря не от себя. Папа во многом заложник политической конъюнктуры. А вот отдельные кардиналы — вполне могут быть договороспособными. И, особенно некоторые ордена.

— А ты думаешь ордена ведут свою игру?

— А почему нет? В любом случае, нужно поискать тех, с кем там можно договариваться.

— То есть, поддержка Муссолини плохая идея и ты думаешь, что его нужно выторговать за сотрудничество с католиками?

— Отчего же? У того, кто проигрывает, нет союзников. Ты сам мне это много раз говорил. И если Беня выиграет, то, тем самым, нанесет удар по текущему Папе и его сторонникам. Учитывая тот факт, что они его уже похоронили, причем отнюдь не фигурально, вряд ли он станет с ними миндальничать в случае своей победы. Так что, нанеся им поражение руками Бени, ты сможешь вернуться к переговорам.

— А что мне у него просить взамен помощи? Мы же не можем ее оказывать просто так. Чай не благотворительный фонд.

— А что он может дать?

— Земли в Италии нам не нужны. Да и передача земли сильно ударит по репутации Бени. А больше… не знаю.

— Денег у него нет.

— Вот-вот. А что еще просить?

— Если он планирует раздавить Папу и его приспешников, то что можно взять у них?

Фрунзе задумался.

Побледнел.

Помолчал.

— Не уверен, что это нужно просить? — усмехнулась супруга, поняв, о чем он подумал.

— Архивы Ватикана… я даже не знаю, благо это будет или проклятье.

— Попроси мощи и реликвии, чтобы Беня передал их православным священникам. Нашим, разумеется.

— Это настроит против него католиков Италии. Такое просить не стоит.

— Ну… придумай что-нибудь. — улыбнулась супруга. — Но помощь ему оказывать нужно. Вплоть до посылки спецназа или даже войск. Он — тот якорь, который как кость в горле для англичан и французов. Поэтому чем дольше он там сидит, тем лучше. То, что они к нам сунулись, говорит о том, что они слишком хорошо живут. Слишком хорошо.

— Ты никогда так не говорила. — задумчиво произнес Фрунзе. — Как и в тот раз, говоря про Императора. Про то, что им должен стать я.

— Что значит должен? — усмехнулась Любовь Петровна. — Ты им и так являешься. Точно также, как некогда им являлся Октавиан Август, державшийся республиканских атрибутов с удивительным упорством. Но разве это что-то меняло? По сути.

— Ладно. Хорошо. Оставим этот вопрос. Но католики. Эти мысли тоже сами пришли тебе в голову?

— Здесь нет. Не буду врать. Я пообщалась с рядом католических священников и мне шепнули на ушко, что далеко не все в католическом мире довольным тем, что Рим пляшет под дудку протестантов.

— Англичан…

— А кто они? Протестанты и есть. Папа и его окружение, как мне шепнули, очень болезненно отреагировали на то, что наши православные священники ведут активную проповедь в Восточной Германии. Они считают эти земли старыми католическими. И…

— Но они уже полтысячелетия таковыми не являются.

— Это что-то меняет? Так или иначе, но эти проповеди их злят.