— Я…

— Хватит.

— Прошу! Давай договоримся!

Фрунзе глянул на Льва Давидовича и усмехнулся.

Троцкий не был трусом. И неоднократно за время революции и последующей Гражданской войны проявлял смелость. Иной раз даже отчаянную. Но прошло время. Обстоятельства изменились. Да и он сам размяк, расслабился, изменился. Кроме того, под пули идти не на виселице умирать. Оттого и мужественно принять свою казнь он не мог. И чем дальше, тем сильнее его это накрывало. Ведь повешение — не только позорная казнь, которую традиционно применяют для разбойников, но и весьма болезненная. Мучительная. Самая мучительная из обычных. Особенно если ее проводить правильно. И уж что-что, а это он прекрасно знал…

— Договоримся? — тихо произнес генсек, смерив собеседника ТАКИМ взглядом, что он понял — попал. Вот теперь он точно попал. Ибо столько презрения, ненависти и отвращения он мог бы себе и представить.

Впрочем, Михаил Васильевич дал волю эмоциям лишь на пару секунд. После чего взял себя в руки, став выглядеть как обычно. Улыбчиво и располагающе. Что Троцкому совсем не понравилось. Он отошел к стенке и тихо, сдавленно прошептал:

— Не надо. Чтобы ты не задумал — не надо.

— Неужели ты больше не хочешь избежать виселицы?

— Нет. Прошу. Пусть меня повесят. Просто повесят.

Михаил Васильевич ничего не ответил.

Лишь многообещающе улыбнулся и ушел. А через день осужденных повели на процедуру проверки. Крайне неожиданную. Собрав целую комиссию от патриархата РПУ во главе с патриархом. И переодев в чистую, единообразную одежду заключенных. Ну… относительно чистую. Во всяком случае пропитку этой одежде сделали правильную. И когда на проверку на самых значимых осужденных начали брызгать святой водой, произошло чудо… самовозгорания. Как тогда. Когда вспыхивали упыри. Прямо при всем честном народе…

И Троцкий в этой плеяде шел далеко не первым. Одним из последних, чтобы как можно больше натерпеться страха. Чтобы видеть, как-то один, то другой вспыхивали и сгорали заживо. Но не подряд, а совершено спорадически. Непредсказуемо. Разве что всех, кто вспыхивал, объединяла тяжесть совершенных злодеяний. Которые не искупить и несколькими казнями, если бы таковые было можно провести, воскрешая убитого.

Загоревшихся не тушили.

Их сразу палками оттесняли в сторону, в специальный загон, давая в полной мере насладить всей гаммой чувств от сгорания живьем.

И с каждым шагом Лев Давидович бледнел все сильнее и сильнее, хотя давно уже было некуда. Итак, как полотно. Ибо понимал, что его ждет. Надеялся на то, что пронесет. И его мозг отказывался понимать и принимать происходящее. От святой воды люди не загораются. Это невозможно. Это безумие! Бред! Сказки! Абсурд!

Но они вспыхивали!

И все его существо охватывал ужас. Ибо он вспоминал, как о своих делах, так и увлечениях кабалистикой. И не только. Вдруг это как-то аукнется? Или… может… что-то еще? И ту улыбку Фрунзе. Тот ведь явно что-то знал и устроил это все не просто так…

Страх и сомнения терзали его тем сильнее, чем ближе он был к этой проверке. А тут еще и странная прохлада. Пасмурный день. Раннее утро. Не вспотеешь. Скорее даже зябко…

Вот в мегафон объявили его имя. Не псевдоним, а как его по-настоящему звали.

Вот священник опустил венчик в чашу со святой водой.

— Нет! Не надо! — не выдержав, закричал Троцкий, попытавшийся дернуться.

Но тот умелым взмахом осенил его крестным знамением.

И…

Одежда на нем вспыхнула удивительно горячим пламенем.

Его охватила боль.