Майк решил вызвать его на откровенный – как мужчина с мужчиной – разговор:

– И вы не подкатывали к ней до того, как она порвала с мужем? До этого скандала в Бате? Не приглашали пообедать, не звонили?

– Я не звонил ей и после скандала, Майк. Это она мне позвонила. Мы посещали одни и те же аукционы, поэтому примелькались друг другу. Иногда, покупая картины для клиентов, я спрашивал ее совета. Ничего личного. Когда она в тот раз вернулась домой из Англии, то намеревалась дать понять всем своим знакомым, что ее брак распался. Позвонила мне и пригласила на несколько вечеринок. Для нас все началось как игра. Я и подумать не мог, что влюблюсь в нее или что она полюбит меня.

– А как же другие мужчины?

– Многие старались добиться ее внимания. Было бы глупостью с моей стороны закрывать на это глаза. Но, полагаю, моим самым серьезным соперником стал Престон Мэттокс. Он у меня уже в печенках сидел.

– Почему Мэттокс, а не кто-то еще?

– Вам когда-нибудь приходилось слышать о Янтарной комнате?

– Ага, – ответил Чэпмен, – мне многое про нее известно.

– Мэттокс был убежден, что Лоуэллу Кэкстону удалось контрабандой провезти ее панели из Европы сюда и что он их где-то прячет. Престон – архитектор с мировым именем. Дени говорила, у него есть мечта – не забудьте его об этом спросить – создать собственный шедевр из остатков Янтарной комнаты. Я так и не понял, интересовала ли его Дени или тот факт, что она могла стать его проводником к мечте. Сама Дени всегда злилась, если я озвучивал ей эту версию. Послушайте, я провожу в разъездах много времени. И я никогда не рассчитывал, что Дени станет сидеть дома и вышивать, ожидая моего возвращения. Она знает – извините, знала, – что в Европе я встречался с другими женщинами. Но не делала из этого проблемы. Слишком долго она была связана, чтобы теперь обращать внимание на такие пустяки.

– А что привело вас сюда? – спросила я, не видя никакой связи между искусством девятнадцатого века и миром Брайана Дотри.

– Как вы уже, полагаю, заметили, меня не позвали на похороны Дени. А с Брайаном мы старые друзья, и он знает, как я горевал. Мне просто нужно было поговорить, вспомнить, осознать произошедшее. Могу я называть вас Алекс? Когда вы поймаете того ублюдка, Алекс… – Ренли замолчал, уронил голову на грудь и махнул рукой, словно призывая нас обождать минуту, пока он вновь не сможет говорить. – Заканчивать предложение бессмысленно. Ни вы, ни суд не сможете сделать с ним ничего, даже отдаленно напоминающего справедливое возмездие. В газетах писали, ее изнасиловали. Это правда?

– Мы не исключаем такой возможности, – ответил Чэпмен.

Ренли вновь опустил голову.

– Она была такой нежной… о господи, не могу представить, что какой-то урод касался ее, причинял ей боль. – Он снова замолчал. – Я хочу помочь вам.

– Дайте ваш телефон, – отозвался Майк, вынимая из кармана блокнот. – В процессе расследования нам придется часто беседовать. Как только мы разберемся с деловыми бумагами и прочими уликами, что у нас уже есть, я позвоню, и мы договоримся о встрече, лады?

Ренли достал визитку из бумажника, написал свой домашний телефон и отдал Чэпмену.

– Не хотите, чтобы я мешался под ногами? Кажется, вам чем-то не угодил Брайан?

– Вы знаете, что миссис Кэкстон шантажировал один заключенный?

– Естественно.