— Мир сошел с ума. Весь мир обезумел. Он невиновен, папа. Невиновен!

Полицейский отпер дверь камеры. Ноги у Донны задрожали.

— У тебя есть десять минут, дорогая.

Донна с усталым безразличием посмотрела на него. И вошла в камеру — холодную, наводящую оцепенение. Джорджио сидел на узкой койке, обхватив голову руками.

— Джорджио… О, Джорджио!

Хрипловатый, словно надтреснутый голос жены заставил его резко вскочить на ноги. Она сразу оказалась у него в объятиях, и он шептал ей захлебывающимся от слез голосом:

— Я не делал этого, Дон-Дон, клянусь тебе. Этот ублюдок Лоутон подставил меня. Лоутон и Уилсон. Не могу поверить, что это происходит на самом деле. Восемнадцать лет, Дон-Дон. Восемнадцать ублюдочных лет!..

Донна крепко прижала Джорджио к себе, наслаждаясь его запахом, его привычным запахом и прикосновениями. Он запустил руки к ней под юбку и ласкал все ее тело. Руки его показались Донне грубыми и нетерпеливее, чем обычно. Все время Джорджио, не останавливаясь, говорил и говорил с ней. Ему необходимо было немедленно облечь в слова то, что он думал о случившемся, словно от этого слова могли превратиться в реальность.

— …О, моя Дон-Дон, что же мне делать, а? Они подрубили меня. Хотел бы я видеть этого Уилсона покойником! Я еще услышу, как он будет вопить! Этот лгун окончательно заврался. Он лгал, Дон-Дон. Ты же мне веришь, не так ли? Ты веришь мне. Если бы у меня не было тебя, я умер бы. Внутри бы у меня все умерло, Дон-Дон…

Донна обнимала мужа, вспоминая, как много лет назад они любили друг друга в первый раз. В ту ночь он впервые назвал ее Дон-Дон. Позже он много лет не называл ее так. А тогда, в ночной тишине, они лежали в постели, и он шептал ей это имя на ухо, чтобы заставить Донну смеяться. И теперь оно как бы приобрело особое, глубокое значение. Он пытался удержать ее, привлекая себе в помощь их прошлое, это разрывало Донне сердце, ранило душу.

— Ты же можешь подать апелляцию, — в отчаянии произнесла она. — Все зависит от обстоятельств. Если мы понимаем, что происходит, то можем опротестовать решение суда.

Он выпрямился во весь рост и посмотрел в обращенное к нему лицо сверху вниз. Лицо Донны не слишком сильно изменилось за последние двадцать лет. Джорджио увидел слезы на темных ресницах жены, боль, затаившуюся в глубине ее глаз, и нежно погрузил пальцы в ее густые каштановые волосы. Затем обхватил лицо жены ладонями и притянул к себе, чтобы поцеловать: яростно, страстно, любяще. Словно ставил метку собственника.

— Не бросай меня, Донна. Я не смогу жить, если буду думать, что ты оставила меня.

Донна протестующе замотала головой, словно он обвинил ее в том, что она уже бросила его.

— Обещай мне: ты будешь рядом, что бы ни случилось! Обещай мне это, Донна. И тогда я возьму твое обещание с собой, чтобы этим сохранить свою жизнь. Дай мне то, за что я мог бы держаться!

— Я никогда не брошу тебя, Джорджио, никогда. Мы вытащим тебя отсюда. Ты снова будешь дома. Когда мы подадим апелляцию…

Она прервала поток слов, готовых сорваться с уст, зажав язык между губами. Они оба одновременно услышали, как дверь камеры открывается.

— Иди, дорогая, твое время истекло.

Донна еще крепче прижалась к мужу, не в силах разорвать их объятие. Она боялась оторваться от него: а вдруг ей никогда больше не увидеть Джорджио?!

Он сам нежно отстранил жену от себя.

— Ты обещаешь мне, Донна? Пообещай, что никогда не бросишь меня.

Она отважно улыбнулась ему:

— Никогда! Я слишком люблю тебя, Джорджио.

— Ты хорошая девочка. И всегда была хорошей.

— Пойдемте, дорогая.