Цесаревич и сам не знал о том, что его сестра, как оказалось, параллельно со своими рутинными делами приобрела определённый вес среди женской части аристократии, и её влияние, подкреплённое редким сочетанием харизмы, статуса, скрытой силы достаточно талантливого телепата и нежелания вечно оставаться на вторых ролях, начало формировать вокруг неё неформальную «сферу влияния». Жёны и, преимущественно, дочери ключевых дворян, сами обладающие связями, возможностями и амбициями, видели в цесаревне не просто фигуру для подражания, но и потенциальный центр силы, который мог позволить им реализоваться как политическим фигурам в наикратчайшие сроки.

Особенно ярко это стало проявляться после того, как сам Владимир по наставлению отца нырнул в мутный омут большой политики два года тому назад. И за это время Лина стала чуть ли не неофициальным «знаменем» «слабого пола», который в делах кулуарных мог натворить такого, что мужчинам и года не хватит на то, чтобы разгрести последствия.

Разумеется, цесаревич не имел ничего против женщин в политике, в отличие от каких-либо элементов, влияющих на ситуацию в целом, но при этом остающихся неподконтрольными.

И именно в этом, по мнению Артура, крылась угроза. Не в том, что Лина в принципе могла много добиться — она была умна, сообразительна и, как Владимир теперь знал, обладала куда большим потенциалом, чем он считал ранее. Проблема заключалась в том, что она добивалась не того и не тем путём. Без опоры на формальную иерархию и привычную Империи вертикаль власти, без должной координации с Императором или, хотя бы, Советом, без учёта реальных потребностей государства, в которые её попросту не посвящали.

Лина обитала в некотором отрыве от реальности, и идеи её полнились тем, что вполне можно было бы назвать юношеским максимализмом. Добро всем и даром, дабы никто не ушёл обиженным — её девиз, пусть и не буквально.

А в новых условиях, когда Хозяин Трона пошёл на сделку с Артуром, и весь мир как-то резко начал балансировать на грани заточенного до бритвенной остроты лезвия, любое несанкционированное движение могло привести к катастрофе.

Особенно если за ним стояло нечто большее, чем просто желание приобрести побольше личных благ или возвысить род.

Владимир цокнул языком, следом за Александром ныряя в пропахшее металлом чрево современного армейского бронированного «геликоптера», как машину ласково называли местные техники, наводящие последний марафет. Сам вертолёт нёс на себе явные следы активной эксплуатации, но за ней и ухаживали столь же активно, отчего цесаревичу даже стало как-то спокойнее: рабочий и проверенный механизм даже по статистике был надёжнее свеженького, «только с завода» и толком «необъезженного».

— Она определённо в этом не виновата, но… — Тихо пробормотал он себе под нос, заняв самое дальнее место в десантном отсеке. Никто из свиты не был против, и даже более того — проявив невиданное доселе чувство такта, все сопровождающие Владимира заняли места как можно дальше от него самого. Возможно, им и самим было не по себе после сеанса промывки мозгов в исполнении Лжебога, а, может, они банально выдохнули, осознав, что самый рискованный этап плана остался позади. — … с этим нужно что-то делать.

Ещё немного, и Лину вполне могли бы использовать в качестве «знамени» вплоть до выступления против действующей власти, как отца, так и его самого — прямого наследника, формально поддерживающего продавливаемую Хозяином Трона линию.

И что самое неприятное — та Лина, которую описал Артур, с учётом всех обстоятельств, случись тем вскрыться, могла стать новым политическим центром притяжения внутри Империи. Новое поколение аристократии, с которым у цесаревича как-то не задалось, последовало бы за ней, потому как всякому молодому и не занырнувшему с макушкой в грязь правления человеку её мягкая решимость импонировала бы.