– Этого нет в обычае, – возразил Хай.

– Правитель Опета и четырех царств сам создает обычаи. Пей!

Хай еще мгновение колебался, потом поднес Чашу к губам и сделал большой глоток. К тому времени, когда Хаббакук Лал, последний из девяти, склонился перед царем, Чашу пять раз заново наполняли тяжелым сладким вином Зенга.

– Твои раны болят по-прежнему? – негромко спросил Ланнон, когда Хай в последний раз поднес ему Чашу.

– Государь, я не чувствую никакой боли, – ответил Хай и неожиданно засмеялся, пролив несколько капель вина на грудь царя.

– Лети высоко, Птица Солнца, – рассмеялся Ланнон.

– Рычи громко, Великий Лев, – ответил Хай и тоже рассмеялся. Ланнон обернулся к аристократам, столпившимся на рулевой палубе:

– Прошу всех на пир.

Церемония окончилась, Ланнон Хиканус стал царем.

– Хаббакук Лал! – подозвал Ланнон рыжебородого моряка с веснушчатым обветренным лицом.

– Мой господин.

– Снимаемся с якоря и плывем в Опет.

– Ночной поход?

– Да, я хочу вернуться до завтрашнего полудня и верю в твое искусство.

Хаббакук Лал в знак благодарности склонил голову, и тяжелые золотые серьги свесились ему на щеки. Потом повернулся и побежал по палубе, отдавая приказы старшим над гребцами.

Подняли якоря, и барабанщик на передней башне корабля начал деревянной дубинкой отбивать на пустом древесном стволе ритм гребли.

Три быстрых удара, два медленных, три быстрых. Ряд весел погрузился в воду, зачерпнул, поднялся, пролетел вперед и снова погрузился. Абсолютно синхронно, волнообразным движением, как серебряные крылья большой водяной птицы. Длинный узкий корпус разрезал освещенную солнцем озерную воду, оставляя за собой ровный след, на главной мачте развевался флаг дома Барки, а передняя и задняя башни корабля гордо возвышались над поросшими папирусом берегами.

Когда флагман проходил мимо остальных кораблей, те приспускали флаги и трогались следом. Флотилия выстроилась цепью, рулевые крепко взялись за гребные весла, бой барабанов огласил озеро.

При свете факелов Хай переходил от одной группы к другой, только легкая хромота напоминала о том, что ему недавно пришлось пережить; всякий раз жрец показывал звездному небу пустое дно чаши и бросал кость на палубу.

– Будь проклято твое везение! – рассмеялся Филон, но смех не вязался с гневным выражением его смуглого лица. – С ума я сошел, что ли, чтобы спорить с любимцем богов? – Однако он высыпал на палубу груду золота, покрывая ставку Хая, а Хай бросил кость – и снова выпали три черные рыбы. Филон плотнее запахнул плащ и отошел от играющих, выкрикивавших насмешки.

Яркая белая звезда Астарты уже зашла, когда Ланнон и Хай наконец встали под развешенными шкурами Великих Львов и оглядели палубу. Она напоминала поле проигранной битвы. Повсюду, освещенные факелами, лежали тела, обмягшие и бесчувственные. Винная чаша каталась по слабо колеблющейся палубе корабля, который, легко покачиваясь, по-прежнему стремился во тьму.

– Еще одна победа, – хрипло сказал Ланнон, разглядывая лежащих.

– Прекрасная победа, государь.

– Я думаю… – начал Ланнон, но не закончил. Ноги его подкосились. Он покачнулся и повалился ничком. Хай успел подставить плечо. Не обращая внимания на боль в груди, он понес царя в главную каюту под палубой. Положил Ланнона на постель, устроил поудобнее. Еще несколько мгновений стоял, глядя на неподвижную фигуру.

– Спи сладко, мой прекрасный царь, – сказал он и, шатаясь, побрел в свою каюту. У входа его встретила рабыня.

– Я приготовила твое стило для письма, – сказала она, и Хай уставился на свиток, чернильницу и стило под висячей лампой.