Первый же шаг слона повалил Селену лицом вниз на жесткую землю, покрытую камнями и поросшую травой с острыми, как лезвие, краями. Ее протащило пятьдесят футов, прежде чем она сумела подняться и побежать за идущим слоном. Колени и локти у нее были в крови, на груди и животе алели кровоточащие царапины.

Десять раз она падала и вставала, и с каждым разом на ее теле появлялось все больше ран. В последний раз она упала незадолго до заката.

И тогда Тимон, закованный в цепи, сидя в башне, дал клятву. В гневе, горе и боли он дал клятву мести, глядя, как безжизненное тело Селены тащится за слоном, подпрыгивая на неровной земле и оставляя за собой красную полосу. А потом Тимон заплакал, последний раз в жизни поддался слезам. Они бежали по его лицу и смешивались с кровью и грязью, покрывавшими тело.

Он вернулся в Опет среди ночи, поспал пять часов и теперь, вымытый, в чистой одежде, послал раба к пророчице с приглашением прийти. В предвкушении встречи с Танит были забыты кровь и ужас последних недель на берегах большой реки. Забылся изуродованный труп Селены, который втащил в лагерь слон, забылась высокая фигура Тимона, согбенного под тяжестью цепей и горя. Когда его уводили надсмотрщики, ужасные дымящиеся гневом глаза не отрывались от Хая. Тимон поднял скованные руки в жесте проклятия или мольбы – Хай не мог решить, чего именно. Хлыст надсмотрщика щелкнул и опустился на плечи раба, оставив след толщиной в палец, но не вспоров кожу. Впервые с той минуты Хай освободился от воспоминаний, охваченный радостью любви.

Задумчиво поджав губы, он капнул в вино четыре капли из голубого стеклянного флакона. Взболтал, помешал вино кончиком пальца, задумчиво облизал палец и поморщился, ощутив слабый гнилостный привкус наркотика. Добавил немного дикого меда, чтобы замаскировать привкус, попробовал снова и наконец, удовлетворенный, водрузил чашу на деревянную скамеечку возле груды подушек. Тут уже стояло блюдо со сластями. Хай накрыл чашу шелковой тканью, потом с удовольствием осмотрел свои приготовления. Взял лиру, поднялся на плоскую крышу и сел у парапета. Настроил инструмент, попробовал голос, пальцы, посматривая на переулок, ведущий к воротам его дома.

В ярком свете солнечного утра воды озера были голубыми, только чуть темнее неба. Ветерок покрыл поверхность воды небольшими тихими волнами, одна из галер Хаббакука Лала плыла к гавани под большим треугольным парусом. Морские птицы вились над ее кормой.

Высоко над озером собирались грозовые тучи. «До заката пойдет дождь», – подумал Хай, чувствуя приближение грозы в воздухе, в прикосновении одежды к телу и завитками бороды.

Он затаил дыхание, пальцы на струнах лиры застыли: две фигуры повернули в переулок и подошли к его воротам. На них были грубые коричневые плащи с капюшонами, какие надевают жрицы Астарты, выходя за пределы храма. Однако неуклюжая одежда не могла скрыть ни юной быстрой походки той женщины, что торопливо шла впереди, ни возраста и сог–бенности второй женщины, ковылявшей за первой. Послышался старческий голос, высокий и задыхающийся:

– Моя госпожа, молю, помедленнее!

Хай улыбнулся. Раб открыл ворота, и когда женщины пересекали двор, Хай коснулся струн. Танит замерла. Старая компаньонка, ничего не услышав, проковыляла в дом, а Танит подняла голову и увидела сидевшего на крыше Хая.

Он запел, и девушка сбросила капюшон на плечи, открыв лицо. Глядя на него большими зелеными глазами, она распустила волосы и лицо у нее стало восхищенным и торжественным. Он пел песню, сочиненную в диких краях, песню о Танит, записанную в золотом свитке, и когда в утреннем воздухе прозвучала последняя нота, щеки Танит пылали и губы дрожали.

Хай спустился по лестнице и остановился рядом с девушкой, не касаясь ее.

– Душа моя, – негромко сказал он, и девушка качнулась к нему, будто подчиняясь силе, с которой не могла совладать.

– Мой господин, я не в силах справиться с собой здесь, где нас могут увидеть.