– Сладок ли вкус славы, Магон? – негромко спросил Хай, и ему показалось, что Магон улыбнулся в своем сне.

Хай спел хвалу Баалу и собственноручно зажег погребальный костер.

Танит не было на стенах, когда они с победой вернулись в Сетт, но Хай нашел пророчицу в ее покоях. Она плакала, лицо ее побледнело, под глазами появились темные круги.

– Я боялась за тебя, мой господин. Сердце во мне горело, но я не плакала. Я держалась очень смело. Вытерпела весь этот ужас. И только когда мне сказали, что ты жив, я заплакала. Разве не глупо?

Прижимая ее к себе, Хай спросил:

– Ну что, похоже на стихи поэтов? Все такое же славное и героическое?

– Это ужасно, – прошептала Танит. – Ужасней, чем я могла себе представить. Отвратительно, мой господин, до того отвратительно, что я в отчаянии. – Она замолчала, снова припоминая все. – Поэты никогда не пишут о крови, о криках раненых и… обо всем остальном.

– Да, – согласился Хай, – мы об этом не пишем.

Ночью Хай проснулся и обнаружил, что Танит сидит рядом с его постелью. Неярко горела ночная лампа, и глаза девушки казались темными озерами.

– Что тебя тревожит? – спросил Хай. Она несколько секунд молчала и наконец сказала:

– Божественный, ты так нежен, так добр. Как ты мог делать то, что делал сегодня?

Хай задумался, прежде чем ответить.

– Это мой долг, – объяснил он наконец.

– Твой долг убивать этих несчастных? – недоверчиво спросила Танит.

– Закон обрекает восставших рабов на смерть.

– Значит, закон ошибается, – горячо сказала Танит.

– Нет. – Хай покачал головой. – Закон никогда не ошибается.

– Ошибается! – В голосе Танит опять звучали слезы.

– Закон – единственное, что спасает нас от хаоса, Танит. Повинуйся законам и богам, и тебе нечего будет бояться.

– Закон нужно изменить.

– Ах! – улыбнулся Хай. – Измени, сделай милость. Но пока они прежние, повинуйся им.

На следующее утро на рассвете в Сетт прибыл Ланнон Хиканус. Он привел два легиона в полном вооружении и пятьдесят боевых слонов.

– Боюсь, я пожадничал, государь, – сказал ему в воротах Хай. – Не оставил тебе ни одного. – Ланнон захохотал и обнял Хая, а потом, не отпуская его, повернулся к своим советникам.

– Кто из вас сказал, что Бен-Амон не будет сражаться?

Ночью, пока он был еще трезв, Хай спел сочиненную им песнь о битве на Кровавой реке, и Ланнон слушал и плакал, а потом крикнул своим военачальникам:

– Три тысячи против тридцати тысяч! Нам всегда будет стыдно, что мы не сражались рядом с Хаем Бен-Амоном в битве при Сетте. – Ланнон встал. – Представляю вам нового главнокомандующего всеми легионами Опета. Представляю вам Хая Бен-Амона, Топорника богов.

А потом царь и жрец напились до беспамятства.

И вот однажды вечером у очага Гондвени сидел и ел его пищу и пил его пиво высокий истощенный незнакомец. Гондвени почуял за этим невыразительным изуродованным лицом и свирепыми желтыми глазами силу и целеустремленность. Он испытывал необычную симпатию к этому человеку и говорил свободнее, чем было у него в обычае. Хотя незнакомец говорил на венди, он, казалось, ничего не знал о политике и племенных делах, не знал даже имени царя, который сменил Манатасси, когда белые дьяволы унесли того за реку.

– Из шестерых братьев Манатасси пятеро быстро и загадочно умерли, выпив пива, приготовленного средним братом Кани. Только Кани пережил этот пир.