Он подал своему властелину копье. Манатасси прошел вперед и, пока его люди держали пришедшего в ужас зверя, ударил того в горло. Первым же ударом он перебил яремную вену, фонтаном ударила кровь, и самец издох, огласив холмы предсмертным криком.

Манатасси отошел и равнодушно смотрел, как его люди добивают раненых, а когда искалеченный командир склонился перед ним, прижимая к груди культю, и просил о милости умереть от руки царя, в глазах Манатасси блеснула гордость. Железной рукой он нанес удар милосердия, разбив череп несчастного, потом подошел к шейхам и мрачно улыбнулся при виде их потрясенных лиц.

– Вот мой ответ, – сказал он, и некоторое время спустя Хасан спросил:

– Чего ты хочешь от нас?

– Две вещи, – ответил Манатасси. – Беспрепятственного прохода для моей армии через ваши земли за рекой. Отказа от договора о взаимопомощи с Опетом. И железного оружия. Моим кузнецам потребуется еще десять лет, чтобы вооружить такое количество людей. Мне нужно ваше оружие.

– Взамен ты отдашь нам золото Опета и копи Срединного царства?

– Нет! – гневно рявкнул Манатасси. – Золото можете взять. Мне оно не нужно. Этот проклятый металл мягок и бесполезен. Можете забрать все золото Опета, но, – он помолчал, – копи Срединного царства исчезнут навсегда. Никогда больше живые не станут опускаться под землю.

Хасан хотел возразить. Без золота Срединного царства исчезнет необходимость в его должности. Он живо представил себе, как станет гневаться император Чан, когда прекратится привычный приток полученного при торговле золота. Пальцы Омара осторожно предупредили его, их прикосновение было красноречиво: «Поспорим в другое время».

Хасан внял предупреждению, подавил возражения и улыбнулся Манатасси.

– Ты получишь оружие. Я обещаю.

– Когда? – спросил Манатасси.

– Скоро, – пообещал Хасан, – как только мои корабли вернутся из земли за восточным морем.

* * *

Тело царя оставалось таким же юным и сильным, как раньше, и теперь, когда он, обнаженный, стоял на носу в позе гарпунщика, каждая мышца спины и плеч четко выделялась под умащенной кожей. Солнце придало его телу цвет темно-золотого меда, и только ягодицы, обычно защищенные от палящих лучей, оставались кремового цвета. Прекрасное создание, превыше всех возлюбленное богами, и Хай, сравнивая собственное тело с телом Ланнона, чувствовал отчаяние.

В его голове начали складываться строки – песня о Ланноне, ода его красоте. Он в молчании ровно вел лодку по гладкой поверхности озера, и слова кружили в его мозгу, как подхваченные ветром листья, а потом начали падать, образуя рисунок; складывалась песнь.

На носу Ланнон, не оглядываясь, сделал свободной рукой знак, продолжая смотреть в воду, и Хай повернул лодку искусным ударом шеста. Неожиданно тело Ланнона в гибком взрывном движении освободило накопленную энергию, напряженные мышцы проявили свою силу, и он ударил длинной острогой по воде. Вода закипела, и леска, свернутая на дне лодки, начала разматываться, со свистом исчезая в глубине.

– Ха! – воскликнул Ланнон. – Отличный удар! Помоги-ка, Хай!

Они вместе ухватились за леску, смеясь от возбуждения, а потом проклиная боль в пальцах: натягиваясь, леска срывала с них кожу. Вдвоем они замедлили ход рыбы. Рыба искала глубину, тащила лодку за собой по озеру.

– Во имя Баала, останови ее, Хай! – тяжело выдохнул Ланнон. – Не позволяй ей уйти глубже. Не то только мы ее и видели.

Они вдвоем начали тянуть леску. Мышцы на плечах и руках Хая вздулись, как змеи, и рыба повернула.