Мы подходим к железным воротам, распахнутым внутрь и прислоненным к обоим стенкам проезда, извилистые железные загогулины, хаотично расположенные на самих воротах, наводят меня на правильную мысль.

Я резко останавливаюсь, как будто не хочу выходить из спасительной тени проезда на ярко освещенный тротуар проспекта, опер раздраженно сильно толкает меня в спину. Я делаю большой прыжок вперед, выскальзываю из накинутого ремня сумки с легкостью, удивившей меня самого. Одной рукой сдергиваю с головы приметный петушок, правой цепляю одним движением ремень сумки на круглую завитушку и теперь готов бежать. По спине мне снова прилетает кулаком опера с зажатым в нем ремнем, и я только радуюсь этому толчку, ибо, со своей возней оказался слишком близко к нему.

Я пролетаю пару метров, вылетаю на тротуар, перепрыгиваю его между пешеходами и резко поворачиваю в сторону Невского. Собираюсь пересечь его во время движения машин, чтобы оторваться на несколько десятков метров от опера, ведь он может кричать народу, гуляющему по Невскому, чтобы меня задержали.

Зато он не в форме, что облегчает мне путь к спасению, а сержант не бросит своего задержанного, поэтому у меня неплохо с шансами на побег. Мы один на один оказываемся, я бегу, он — догоняет! Но и рискуя я здорово, пусть сейчас главная улица города совсем не так плотно загружена транспортом, как в мои времена. Однако, его вполне хватает, как убеждаюсь я, выскочив на сам Невский проспект и обегая группы народа и местами стоящие около тротуаров машины.

Оглянувшись, я вижу в пяти метрах от меня несущегося следом опера с дикими глазами, размахивающего моей сумкой, как будто он собирается бросить ее в меня.

Резко прибавляю скорости, ведь мне, такому мелкому, с хорошо скоординированными движениями, боксеру гораздо проще нырять между людьми, чем взрослому оперативнику. Поэтому я начинаю отрываться от него, пробежав до виднеющейся через дорогу улицы Рубинштейна и пытаюсь проскочить к центру Невского проспекта. Однако, автобусы и троллейбусы идут плотной кучкой, за ними не видно машин на вторых и третьих полосах, и я немного притормаживаю, ожидая просвета.

Разъяренный опер внезапно выскакивает в нескольких метрах от меня из-за народа, так же замахиваясь моей сумкой и я делаю резкий рывок на пару метров к центру проспекта. Потом, заметив движущийся последним автобус, отскакиваю с траектории его движения назад и вижу с хищной радостью, как прыгнувший мне наперерез опер не посмотрел налево и не успел отскочить следом за мной.

Автобус успевает притормозить немного, на тридцати примерно километрах в час бьет его своим правым краем морды в левое плечо, достается и голове, особенно от нависающего зеркала в железной раме.

Настырный опер летит от удара на асфальт и врезается в стоящих на краю тротуара людей, думаю, что они реально спасают ему жизнь своими телами. Похоже, после удара по голове он потерял сознание, валится уже совсем безвольно с них на землю.

Сумка спортивная срывается с его руки, пальцы разжались и она по инерции докатывается почти прямо до меня.

— Охренеть! Прямо как в сказке, — бормочу я, нагибаясь, подхватываю свою собственность и наткнувшись на несколько непонимающих взглядов других пешеходов, в том числе и крепких мужиков, совершаю скоростной забег через весь проспект.

Хватит рисковать, после выведения из строя опера с помощью автобуса двадцать седьмого маршрута, не хватало еще, чтобы бдительные граждане схватили воришку сумки и сдали меня ему в руки. Или просто любому постовому.

Это будет уже эпическая неудачливость сотого уровня!

Пока транспорт стоит, я забегаю в створ улицы Рубинштейна и останавливаюсь, сразу же оглядываясь.

Не бежит ли кто за мной из сознательных граждан, догадавшись о чем-то не хорошем, случившемся у них на глазах.