Пласкетт как раз выходил из двухнедельного запоя, когда ему взбрело в голову ограбить местный универмаг. И вместе со своим пистолетом он это проделал. У него хватило соображения выдрать кассету из камеры видеонаблюдения, однако он не знал, что кассета, которую он забрал с собой, – муляж, установленный специально для этой цели – чтобы «подающий надежды» грабитель не унес ценную запись.

Так что в итоге Коннор Пласкетт появился в шестичасовых новостях, требуя у подростка за кассой отдать ему всю сегодняшнюю выручку.

Это было одно из самых легких дел, какие когда‑либо приходилось разбирать Кардиналу.

Как выяснилось, Пласкетту не повезло с обвинителем и судьей, а также с женой. Его упекли на пять лет, а в его отсутствие жена поняла, что на самом‑то деле всю жизнь была лесбиянкой, и ушла от него (забрав с собой ребенка) к женщине, зарабатывавшей на жизнь тем, что лазила на мачты электропередачи.

Пласкетт с трудом это перенес; к тому же в тюрьме он ухитрился вновь подсесть на старые вещества и даже добавить к их списку кое‑какие новые. Он вышел из тюрьмы в значительно худшем состоянии, чем в нее садился.

Вскоре после этого Пласкетт как‑то вечерком столкнулся с Кардиналом у таверны «Чинук». Кардинал тогда как раз завершил арест совершенно другого человека, – он сейчас даже не помнил, кого именно, – и вдруг Пласкетт вывалился из таверны и узнал его.

– Ублюдок, – произнес он, брызжа слюной и наполняя пивными испарениями прохладный вечерний воздух. – Долбаный ублюдок. Ты мне всю жизнь испоганил.

– Нет, Коннор, – возразил Кардинал. – Думаю, здесь все заслуги принадлежат исключительно тебе самому.

– У меня была семья, пока не явился ты. Сейчас я тебя проучу.

Пласкетт, шатаясь, шагнул вперед и мощно замахнулся на Кардинала, после чего рухнул прямо посреди стоянки. Кардинал взял у него ключи от машины, затолкал его на заднее сиденье его потрепанного пикапа и захлопнул дверцу, а ключи передал бармену «Чинука».

Дом номер 164 представлял собой крошечное буро‑белое бунгало, заметно наклонившееся под действием ветра, словно дом тоже частенько нюхал ядовитые вещества. Номер 164Б, как выяснилось, соответствовал двери в пристройку из бетонных блоков: эту пристройку цементом прикрепили к дому в тщетной попытке как‑то его усовершенствовать.

Кардинал нажал на кнопку звонка, но внутри не раздалось ни звука. Тогда он постучал в дверь, на которой несколько лет назад кто‑то нарисовал по трафарету рождественский венок.

Грубый голос, по всей видимости женский, отозвался: «Погодите!» Затем послышался грохот, словно кто‑то уронил с большой высоты поднос с чайником и чашками. Последовала серия не слишком изобретательных проклятий.

«Неряха» – это слово залегало где‑то в глубинных слоях словаря Кардинала, но редко приходило ему в голову. Однако именно оно возникло у него в сознании, когда дверь распахнулась.

Женщина выглядела так, словно она катилась сюда через поле, покрытое грязью и битым стеклом, и было это несколько месяцев назад, и с тех пор у нее не было возможности привести себя в порядок. Глаза у нее были красные, костяшки пальцев шелушились, волосы были немыслимым образом перекручены и, возможно, служили обиталищем всякой живности.

– Чего надо? – Даже в ее голосе дребезжало битое стекло.

– Я ищу Коннора Пласкетта.

– Славно, – отозвалась она. – И я тоже его ищу.

Она открыла дверь, и Кардинал вошел в помещение, которое некогда, очевидно, намеревались сделать кухней, но сейчас оно больше походило на лавку старьевщика.