У Делорм зазвонил телефон. Она взяла трубку и стала приглушенным голосом разговаривать с Ларри Бёрком о парне, который покончил с собой в прачечной‑автомате. Кардинал слышал об этом в новостях, пока ехал сюда. На этой неделе в рабочем расписании Делорм это наверняка самое срочное и тяжелое дело, но она о нем и словом не обмолвилась, беседуя с Кардиналом: не хотела его расстраивать разговорами о самоубийстве. Кардинал сам не знал, нравится ли ему, когда с ним нянчатся, как с ребенком.

Он продолжал листать календарь. Каждые несколько минут кто‑нибудь проходил мимо со своим вариантом восклицания: «Кардинал! Приятно, что ты вернулся!» – на что Кардинал неизменно отвечал: «Я не здесь».

Он просмотрел содержимое своего картотечного ящика, большим пальцем отлистывая выступающие ярлыки с буквами. Столько имен, столько злодеев и правонарушителей, и лишь очень немногие казались ему вероятными кандидатами на роль автора открытки, не говоря уж о том, чтобы совершить это убийство.

Если  ее убили. Все остальные видели здесь суицид, несмотря на тот факт, что она никак об этом не предупредила. И хотя ее записка была, очевидно, написана несколько месяцев назад, Кардинал знал, что этого недостаточно. Этого было бы недостаточно, чтобы поколебать даже Делорм, что уж говорить о суде и о присяжных; к тому же сомнения разъедали и его собственное сердце.

Но он вытолкнул их из сознания и залез в так называемый «ящик недоделок», куда откладывал материалы, которыми ему надо было бы заняться, но на которые у него вечно не хватало времени. Среди объявлений об изменении политики полицейского управления, о предстоящих конференциях, о судебных процессах лежали бумаги из Управления исполнения наказаний, касающиеся недавних освобождений. Здесь были данные не только по делам Кардинала, но и по всем преступникам с подведомственной их полицейскому управлению территории.

Ему слышно было, как Делорм тихо увещевает по телефону:

– Ларри, это не твоя вина. Тебе надо бы с кем‑нибудь это обсудить. Тебе разрешается быть живым человеком.

Голос Делорм был каким‑то невозможно далеким, словно Кардинал погрузился под воду. Да, он был словно утопающий, легкие у него были полны скорби. Эти выпущенные на свободу злодеи и правонарушители были просто обломками кораблекрушения, за которые он цеплялся, ожидая спасения, но в чем могло состоять это спасение?

Чтобы Кэтрин была жива.

Но он не опускал рук и в конце концов составил список из трех кандидатур. Все они жили в Алгонкин‑Бей, всех выпустили из тюрьмы в течение прошедших двенадцати месяцев, и все они отсидели по меньшей мере по пять лет стараниями Джона Кардинала.

14

В Алгонкин‑Бей много церквей, иные из них довольно приятны на вид, но костел Святой Хильды не относится к их числу. Это омерзительное строение из красного кирпича, высящееся на Самнер‑стрит, не украсило добавление рифленой жестяной крыши, неудачно выкрашенной под старую медь. Тем не менее одно из преимуществ постоянного сокращения численности местной паствы – в том, что автомобильные стоянки при церкви предоставляют всем желающим целые акры бесплатных парковочных мест.

Кардинал припарковался в тени Святой Хильды и пошел по Седжвик‑стрит. Этот район называли «смешанным»: иными словами, в его обшарпанных бунгало и хлипких двухквартирных домиках вы можете обнаружить и учителей начальных классов, и юных полицейских, и типов вроде Коннора Пласкетта.

Коннор Пласкетт впервые проявил интерес к нюханию клея, еще когда бегал в коротких штанишках. Позже он пристрастился к марихуане и алкоголю во всех его формах, отдавая особое предпочтение дешевому портвейну, – возможно, из‑за высокого содержания сахара. Но однажды, побывав под колесами автобуса, он узрел свет и вступил в общество анонимных алкоголиков.

Он стал вести трезвый образ жизни, открыл фирму, занимавшуюся веб‑дизайном, женился.