- Клянусь всеми святыми, что Моггату тоже вряд ли кто придется по душе. А кто тот, другой?

- Это Жак, мой грум и мастер на все руки.

- Ну у тебя и свита!

- А как же иначе? - пожал плечами Филипп, усевшись рядом с дядей и вытянув ноги к огню.-Хей-хо! Не нравится мне эта погодка...

- Она никому не нравится. Что ты собираешься делать, раз уж вернулся?

- Кто знает? Отдам визит вежливости лондонскому обществу. Немного поразвлекаюсь... это уж обязательно! Куплю дом.

- Ты собираешься навестить Клеону?

В глазах Филиппа заплясали озорные искорки.

- Да, я непременно предстану перед Клеоной, именно таким, каким она хотела меня видеть: степенным, чванливым и самонадеянным хлыщом. Хотя, поверь мне, я вовсе не такой!

Том посмотрел на него.

- Пожалуй, ты прав: ты не медлительный.

- Так я им стану, - пообещал Филипп, - а также очень томным и печальным.

- Конечно, ведь это же модно. Но разве ты теперь это все приемлешь?

- Это меня мало вдохновляет. - Он перешел на французский: - Я маленький и неугомонный! Маленький Филипп с разбитым сердцем, но очень большой оригинал. Хи-хи, я должен тосковать по дому! Это неизбежно.

- Значит, Париж стал уже твоим домом? - удивился Том. - Тебе в самом деле нравятся эти французишки?

- Нравятся! А за что мне их не любить?

- Я-то думал, что как раз наоборот. У тебя там и друзья появились?

- К тому же в изобилии! И все стремятся прижать меня к своей груди.

- Не может быть! Кто же имеет честь быть в кругу твоих друзей?

- Сен-Дантен... Ты его знаешь?

- Встречался. Он высокий, темноволосый?

- Да. Поль де Вангрис, Жюль де Бержери, Анри де Шателен, о, долго перечислять! Они все так милы и очаровательны.

- А как же дамы?

- Тоже очаровательны. Ты когда-нибудь видел Клотильду де Шошерон или Жюли де Маршеран? Как нахлынут воспоминания... Я даже посвятил одной из них свою самую удачную поэму. Вы непременно ее как-нибудь услышите.

- Что посвятил? - переспросил Том, едва не свалившись со стула.

- Поэму! О жемчужине, трепещущей в ее ухе. Жаль, что ты это не видел.

- Поэму? Посвященную чему?

- Жемчужине, дорогой мой! Это был настоящий триумф.

- Пресвятые небеса! - выдавил из себя Том. - Поэма! Филипп - поэт! Черт меня побери!

- Мсье изволит обедать сегодня дома? - спросил Франсуа. Филипп сидел за туалетным столиком, очень занятый своим лицом. Он утвердительно кивнул.

- Дядя мсье, несомненно, получит приглашение?

- На карточную игру, - ответил Филипп, осторожными движениями разглаживая себе брови.

Франсуа прошествовал к гардеробу и распахнул дверцы. Держа указательный палец у носа, он размышлял вслух сам с собой.

- Голубое с серебром... несколько парадно. Оранжевый... неуместно. Пурпур... пурпур... посмотрим! Филипп достал румяна.

- Я думаю, серый, что надевал к де Флоберу в прошлом месяце.

Франсуа щелкнул себя по лбу.

- И правда! - Он даже удивился. - Ведь это именно то, что нужно!

Слуга нырнул в гардероб и вскоре появился с нужным одеянием, разложил его на. кровати, любовно разгладил складки и стряхнул воображаемую пыль, после чего заспешил к огромному сундуку, откуда извлек любимую манишку де Бержери: розовую с серебром и серебряные кружева. Затем он немного замялся.

- Чулки? Где у нас чулки с рисунком из колибри?.. Где же они?

Он полез в выдвижные ящики, переворачивая вверх дном аккуратные стопки чулок. Казалось, что бедняга просто обезумел! Он ринулся к двери с дикими воплями: - Жак! Где ты, плут черт тебя возьми!

На его душераздирающие крики появился испуганный долговязый Жак. Франсуа схватил его за руки и хорошенько встряхнул.

- Послушай, ты, обиженный Богом сын грязной жабы! - заревел он.