После этого последовал перечень выдвинутых против Кристофера Мэтьюза обвинений:

— Первое. Кристофер Мэтьюз умышленно нарушал законы англиканской церкви, предписывающие обносить алтарь ограждением. Свидетели показали, что они видели, как стол для евхаристии использовался в секулярных целях, в том числе как место судьи при проведении судебного заседания, в процессе коего главный констебль неоднократно стучал по нему.

Второе. Кристофер Мэтьюз умышленно нарушал предписание англиканской церкви, которое гласит, что все официально назначенные священники должны проводить службу в соответствующем облачении.

Третье. Кристофер Мэтьюз умышленно нарушал предписание, запрещающее малообразованным священникам составлять проповеди. Он не использовал соответствующие сборники проповедей и наставлений, изданные специально для таких, как он, предпочитая устраивать не один, а два раза в воскресенье импровизированные проповеди, в ходе которых он распространял свои лживые измышления.

Четвертое. Кристофер Мэтьюз умышленно занимался написанием, публикацией и распространением противозаконных произведений подстрекательского характера под именем Джастин. В своих произведениях он призывал англичан, следуя его примеру, не повиноваться англиканской церкви и ее лидерам и противодействовать английской монархии. Последнее расценивается как государственная измена и является самым тяжким преступлением из перечисленных.

Затем лорд-канцлер спросил Кристофера Мэтьюза, не желает ли он сказать что-либо в ответ на предъявленное обвинение.

Мэтьюз не спеша поднялся. Он посмотрел на Лода и судей.

— Наш добрый доктор, — обращаясь к судьям, он кивнул в сторону Лода, — счел уместным начать слушание дела со стихов. Я отвечу ему молитвой:

Галерка откликнулась одобрительными криками и смехом. Кровь бросилась в лицо епископу, и он побагровел, как свекла. Лорд-канцлер постучал по столу, призывая к тишине.

Более часа обвинители зачитывали показания, вызывали свидетелей, изматывая Кристофера Мэтьюза. Все это время он стоял, высоко подняв голову, а те, кто нападал на него, выходили парами и поодиночке. На него набрасывался то один, то другой обвинитель, уставших сменяли новые. Они вновь принимались кричать, порицать, разоблачать и обвинять викария.

Происходящее напомнило Энди травлю медведя, на которую он ходил вместе с Элиотом. Словно несчастного медведя, Кристофера Мэтьюза вытащили из родного дома, приковали цепями посреди арены и на потеху толпе спустили на него собак. Как медведь, он гордо стоял, отгоняя от себя рычащих мастифов, которые без устали бросались на него, оскалив зубы. Так же, как псы во время травли медведя, судьи не унимались и жаждали его смерти.

Когда поднялся главный обвинитель, стало заметно, что викарий устал. Его глаза покраснели, губы запеклись, а лицо осунулось. Епископ Лод непринужденно подошел к обвиняемому.

— У вас есть ученая степень?

— Нет.

— А университетский диплом?

— Нет.

— Вы посещали какой-либо университет?

— Нет.

— Ни одного курса?

— Нет.

— У вас нет ни диплома, ни ученой степени, вы никогда не учились в университете. Тогда скажите, сэр, по какому праву вы читаете проповеди и учите чему-то других? Почему вы полагаете, что достаточно подготовлены, чтобы отказаться от проповедей, написанных образованными людьми, которые всю жизнь обучались в лучших университетах Англии, и заменить их собственными сомнительными образчиками богословия?

— Я священник лишь Божьей милостью, сэр.