— Что за книжка? — с шевельнувшимся в глазах любопытством спросил Абакашин.

Он до крайности удивил Настю. Он не понял ничего. Не понял, что у Галины горячее сердце.

— «Гранатовый браслет»? Вот так новинка! — усмехнулся он свысока.

— Но ты, ты, ты со своими новинками, ты не чувствуешь и не видишь людей!

— У меня свои требования к людям.

— У тебя требование, чтобы тобой восхищались.

— Я не позволю какой-то Корзинкиной себя унижать… какой-то ничтожной Корзинкиной… Погодите, я вам докажу!

— Ах, что ты докажешь! «Инте-лю-лю»!

Она не могла больнее уязвить его самолюбие. От него отмахиваются как от мухи! Его не ставят ни во что! Его считают нулем. «Инте-лю-лю»! Какое словечко пустили! Его оскорбляют. Она, Корзинкина! Все от нее. Настя под каблуком у Корзинкиной.

— Передовики! Оптимисты! — с убийственной иронией протянул Вячеслав. — Без пяти минут отличник производства?! Вот она, правда жизни, ха-ха! На собраниях агитационные речи, а за конвейером…

— Ты не понимаешь…

— Все понимаю! И не буду молчать.

Он был так разозлен, что не мог скрыть и не желал идти дальше с Настей. Ему срочно надо в многотиражку. Он задаст там грандиозный бой. Он добьется…

Вячеслав, не простившись, пошагал обратно па завод.

«Добивайся, пожалуйста. Уж не на дуэль ли вызовешь нас с Галиной?!» — насмешливо подумала Настя.

Вдруг она увидела через дорогу, на том тротуаре, Анну Небылову.

Небылова шла очень быстро, опустив в задумчивости голову. У нее был невеселый и озабоченный вид, она не заметила Настю.

Настя стремглав побежала домой. Она не хотела оглядываться на Небылову, и оглянулась у самого дома, и снова увидела ее невдалеке. Какое-то дурное предчувствие поднялось в Насте, она вбежала во двор, и у подъезда опять оглянулась, и опять увидела ее уже во дворе.

Было без пяти три. Понятно, почему мама велела прийти ровно в три. Небылова направлялась к ним в дом. Зачем, зачем? Настя боялась ее. Она не боялась людей. Она боялась этой властной, красивой и праздничной женщины с ярким ртом и плоскими прядями медных волос вдоль округлого овала лица, на котором тонко розовеет румянец.

Разрушила и все разрушает, разрушает Настину жизнь!

Настя трясущимися руками отпирала замок. Мама открыла дверь. Мама встречала Настю в прихожей, — должно быть, стояла у двери и слушала, не идет ли кто по лестнице.

— Она! — испуганным шепотом сказала Настя.

— Спасибо, пришла! Я не хотела быть с ней одна. Спасибо, что ты пришла. Ничего, ничего! — говорила мама, гладя ее руку холодными пальцами, не удивляясь тому, что Настя все знает, жалея, ободряя ее, как будто не ей это предстояло, а Насте. Уже раздавался звонок.

— Иди ко мне, — отослала Настю мать.

Настя ушла и встала у окна, сердчишко дрожало в ней от боли и жалости к матери.

— Мы не одни? — разочарованно вырвалось у Небыловой при виде Насти. — Я думала…

— Садитесь, пожалуйста, — ответила мать. — Нет, не сюда.

Она указала не на кресло возле отцовского стола, где лежала нетронутая его папка с бумагами. Посредине комнаты стоял стул. Мама указала на стул.

— Сю-да? — запнулась Небылова.