|
– Мне это не очень нравится.
– Никому не нравится, – согласилась доктор.
– Нет. Но им так хочется.
– Анна, меня заинтересовала ваша формулировка: принудила снова принять участие. Что вы имели в виду?
– Например, Марни заболела.
– Жаль это слышать.
– Но мне это было приятно. Знаю, странно прозвучит. – Анна не знала, какую откровенность может себе позволить, учитывая, что это Марни ее сюда заманила. – В любом случае пора ей меняться.
– Вам кажется, что она слишком много времени отдала материнству?
– И еще кое-что произошло, – сказала Анна, – но об этом я предпочту умолчать.
Психиатр усмехнулась:
– Дело ваше.
В сложившихся обстоятельствах подколка вышла на редкость деликатная.
– Я просто хочу пожить своей жизнью, – услышала Анна собственный голос: сказано было чуть более напористо, чем стоило.
– Все хотят. А что именно с Марни не так?
– Она анализы сдает.
Наступило молчание; доктор Альперт вертела в руках гелевую ручку, всем видом намекая, что ждет продолжения. Анна подумала, не описать ли визит в больницу Святого Нарцисса, где женщин придавливала симптомами система, а расписанием жизни – мобильники; не рассказать ли про толстяка на ресепшен, про пятно на потолке в форме раковой опухоли… но предпочла избежать неминуемой интерпретации своих ассоциаций и, чувствуя себя обязанной что-то добавить хотя бы вежливости ради, просто сказала:
– Я никогда не хотела исследовать свою жизнь, я просто хотела оставаться в ней.
Высказывание это равносильно было ставке или гамбиту.
– Нет, – поправилась она, прежде чем Хелен Альперт успела влезть сама, – я не то чтобы жила без восприятия себя. Конечно, оно у меня было. Но послушайте, Хелен, дело в том, что… если поймете меня, но поймете же… я кое-кого встретила. Мужчину.
Она рассмеялась.
– Ну, скорее мальчишку. Разве это так ужасно? Майкл мертв, но я снова чувствую себя живой и хочу остаться. Живой.
Такое решительное отрицание заставило психиатра преисполниться ревнивым восхищением.
– Я рада, – соврала она: ясно было, что на самом деле нет. Она задумалась, почему ее это вообще должно занимать. Потянулась через столешницу и накрыла ладони Анны своими. – Расскажите, что вам снилось вчера ночью, и я вам поясню, почему вам не стоит прерывать сеансы. Еще рано.
– Вы знаете, – сказала Анна, – я вчера ночью вообще спать не ложилась. Разве это не странно?
Вернувшись к себе, психиатр отложила распечатку истории болезни Уотермен, но, передумав, стала сердито листать ее, приготовившись к новым заметкам. Клиентка застряла в подростковом периоде, на всем протяжении брака с Тимом Уотерменом отрицала свою взрослость. И к чему это привело? Она фактически стерла воспоминания о жизни с первым мужем, но осталась привязана к нему, а через него – к заблокированным мыслям. Почему же это самоотвращение сейчас дало слабину? А этот навязчивый сон? Другие сны тоже кажутся диагностически ценными, даже снабжены полным набором диагностических инструментов для расшифровки. Но корень проблемы, безусловно, Майкл Кэрни. Хелен Альперт представить себе не могла, каково это: быть не в силах забыть человека и в то же время – бессильной вспомнить его. Самообман Анны каким-то образом изловчился проникнуть в реальность: биографические сведения о Кэрни были так скудны (математик, покончил жизнь самоубийством, омрачил все жизни, каких коснулся), что образ его выплывал из фокуса.
Но в этот день психиатра больше интересовала фигура Брайана Тэйта: избрав для себя роль послушного экспериментатора, ассистента, рабочей лошадки в упряжке своего друга, концептуального гения, Тэйт совершил карьерное самоубийство, лишь бы остаться в стороне от грандиозного финала психодрамы Кэрни. |