|
Не успев начать, он задремал и увидел сон. Ему снилось, что он в ракетном порту, окруженный беженцами. Они были похожи на людей, но в то же время – на летучих мышей или саранчу, а то и теневых операторов: роились вокруг совсем как теневики, такие же грустные и ненасытно-приставучие. С ними постоянно что-то происходило, но очевидных перемен уловить не удавалось. Гейнс во сне сидел за столом, сложив руки на коленях. Минуту-другую вокруг бегал маленький ребенок, крича и смеясь. Гейнс не понял, о чем теперь думать. Мошкарой роилась реклама, и он следил за объявлениями взглядом. Люди появлялись из дверей терминала и исчезали там: его голова дергалась туда. Слушая извещения из громкоговорителей, он понял, что в буквальном смысле сам не свой. Он был кем-то другим, он знал кем, но не мог припомнить. В конце концов назвали его номер, он встал и пошел к воротам.
Пока Гейнс разбирался с этими проблемами, какой бы смысл в них ни вкладывать, Карло, пребывавший в относительном спокойствии весь день (из-за того что его накачали лекарствами), пытался заманить к себе в бак ассистентку. Она вроде бы заинтересовалась и даже приподняла крышку, но кончилось дело обычным сексом по сценарию Джоан, 1956, где среди прочих диковин фигурировали старые тачки и некие «зауженные в талии хлопковые брючки». Карло не разочаровался.
– Я, блин, влюбился по уши, – сообщил он Гейнсу, когда тот проснулся.
К тому моменту они пролетали рядом с самим Трактом, кувыркаясь вниз по колодцу пустоты глубиной тридцать световых лет, между высокотемпературных газовых облаков. Вскорости на экранах показалась великая находка Голта и Коула: не то планета, не то машина, геологический дурдом с признаками того и другого, наделенный гравитационным профилем груды хлама низкой плотности и выделывавший головокружительные коленца Мора – Кулона. Пористый, как губка, но безгранично прочный на разрыв. Испещренная кратерами поверхность была однородно-оранжевой, чуть бледнее обычной ржавчины. По ней метались глубокие кобальтовые тени и текли странные реки пыли.
– Вот мы и дома, – констатировал Гейнс.
– Карло, ты продолжай следить за небом, пожалуйста, – сказал он кораблю, сходя на поверхность.
И ассистентке:
– В наши дни уже нет нужды бежать по Лабиринту.
Но все равно взял ее туда. Какой-то частью сознания он продолжал испытывать потребность в роли экскурсовода.
– И, что еще хуже, – говорил Гейнс ассистентке, – они менялись.
В один миг – облицованы блестящей керамической плиткой, в следующий – оплетены какими-то органическими волокнами. Путник мог представить себя внутри кровеносной системы или в туннеле подземки, а то и мысленно растечься, подобно капле жидкости, между стеклышек микроскопа: археология этого места заставляла полагаться исключительно на интуицию, ибо постоянство здесь было отменено.
– Дело не в том, что можно было найти за углом, – говорил Гейнс, – а в том, что повернуть за угол получалось раньше, чем осознать, что этот угол там есть.
В результате, по крайней мере поначалу, Лабиринт казался не столько системой, сколько набором условий эксперимента. Цели опыта носили абстрактный характер.
– А во что это я влезла? – спросила ассистентка.
Гейнс остановился.
– Вода. Просто вода.
Он неуверенно покосился себе под ноги.
– Тут запчастей полно, – продолжил он. – Раньше целые секции Лабиринта то и дело исчезали. До пропажи одно, а когда появятся снова, совсем другое. В этих обстоятельствах надо понять, что фрагментарно не место, а твое восприятие места. На каком-то уровне существует организующий принцип, но подтверждения, что он там есть, не получить. Он навеки останется непостижимым. |