|
Сердцебиение учащается, все усилия впустую. Чувствуешь, что начинаешь тонуть. Такие мысли допускать нельзя. Важнейшее различие, которое следует освоить в детстве, – это между тем, как проваливаются в сон и смерть. Страх провалиться в сон развился у Анны еще до того, как она, упав духом, впала в анорексию, прочла у Мильтона о полете целый день с рассвета до росистого заката, как падучая звезда, или пала жертвой Майкла Кэрни. Поняв это, она начала тогда сопротивляться. Воспоследовали предсказуемые моменты паники, когда вокруг замелькали с жужжанием болезненно-острые сполохи, а потом она очутилась в гулком просторном помещении, природу которого описать было затруднительно.
В очень высоком, темном и светлом одновременно. Как ресторан, куда они с Марни любили захаживать на ланч, но перенесенный в корпус заброшенной уопингской электростанции. Она испытывала страх. Она мало что видела, но и доступного-то зрению не понимала. Ее окружали люди. Они жестикулировали и пялились на нее, пытаясь приблизить к ней лица. Их губы размыкались и смыкались, Анна чувствовала себя пойманной в аквариумном баке рыбой. Они изучали ее.
– Как близко я могу подойти? – спросил кто-то спутника и тут же добавил: – У нас есть хоть какое-то представление, откуда она взялась?
– У нас ни о чем нет никакого представления.
Смех.
– Кажется, она падает. Застигнута в падении.
– Вряд ли это предположение нам поможет, Гейнс.
Фактически Анна чувствовала себя так, словно ее застигли справляющей нужду посреди вокзала Ватерлоо в час пик. У нее сохранялось ощущение близости кота Джеймса: он был так близко, что взгляд на нем не сфокусируешь, и от этого кружилась голова. Обескураживающее чувство. Она уже не казалась себе в полной мере Анной, но и никем другим в полной мере тоже. Скулы у нее стали какие-то неправильные. Ее размазало и разнесло по значащим сторонам парадокса или конфликта, как на картинах Фрэнсиса Бэкона. В то же время казалось, будто ей в неподходящую для этого часть тела воткнули что-то большое или, еще хуже, что это она его проткнула собой. И вовсе нестерпимым ее нынешнее состояние делала природа этого объекта.
То была ее жизнь.
Вскоре после этого тощий коп Эпштейн оказался в патруле с некой Гриллс. Ночь выдалась приятная. Шел небольшой дождь. Движение на Туполев-авеню было не таким интенсивным, как обычно. Брейкдансерши при полном параде, в мамбо-карамельных туфлях лодочкой, скучали на углу возле «Джонсон и Хром». Бои в «Prêter Cur» протекали вяло. От Плацебо-Хейтс до Воронки, от Ретайро-стрит до Бизли-стрит индустрия развлечений взяла вынужденный выходной.
Глоубтаун, два часа пополуночи. Эпштейн и Гриллс выбрали это время для беседы о войне. Гриллс полагала, что война может оказать перманентное воздействие на общественный ландшафт. Криминальный туризм, рассказывала она, захирел; по всему городу такая же участь либо постигла, либо постигала нелегальные ателье, БДСМ-клубы, порнушные сенсориумы и прочие места личностного хакинга. Эпштейн же считал, что война просто добавит пару вишенок на торт: нисходящие тренды, отмеченные Гриллс, балансируются ростом рынка поддельных идентификационных чипов, продуктовых талонов и разносортной аренды на скотских условиях. Если преступления против личности и уменьшились, то контрабанда взлетела на семнадцать процентов за год. После паузы, обдумав его аргументы, Гриллс указала, что в скором будущем появятся более надежные средства контроля широких масс; Эпштейн мог с этим только согласиться, и на том разговор окончился. Внезапно высоко в небесах сверкнула белая молния, безмолвная, но очень резкая, очень технологичная. Эпштейн прикрыл глаза ручищей.
– Это атака?
– Не думаю, – сказала Гриллс. – Видала я атаки, но это… – она помедлила, подбирая слова, – куда масштабней. |