|
Она знала, что, если подумает об иголке, ощущение это куда-нибудь уйдет. На что сместится фокус ее внимания, туда и уйдет. Анна чувствовала, как игла скользит ей в грудину, поднимается, касается ключицы – не колет, только касается; затем, когда на миг упокоилась на кости, ощущение пропало, словно игла скользнула мимо. Она понятия не имела, что с ней происходит, но полагала, что это результат ее собственной ошибки. Во рту скопилась слюна, будто иглу можно было попробовать на вкус, словно вкус ее стал вероятностной ветвью, следствием этого ощущения. От этой мысли слюны еще прибавилось. Она проснулась в лунном свете, чувствуя себя как никогда усталой и в полной уверенности, будто только что поблизости кто-то говорил. Спустилась на кухню.
– Я бы все на свете отдала, – сообщила она коту Джеймсу, – за ночь прекрасных снов, в которых бы оказалась кому-нибудь по-настоящему желанна. Джеймс, высокомерно потершись о ее ноги, дал понять, что ему надо наружу. Анна открыла заднюю дверь и проследила, как кот, подняв хвост трубой, удаляется в сторону фруктового сада. Через минуту, сама не поняв, с какой целью, она обулась и пошла за ним. Кот вскоре исчез за яблонями. – Джеймс? Она оставила его там, послушала немного шелест ветерка в маленьких травяных туннелях и направилась к задней ограде – взглянуть на заливные луга. Весь вечер погожий атмосферный фронт, затормозивший над Европой, гнал на север теплые воздушные массы из Марокко, окутывая южные графства словно пуховой шалью; ночь слегка пахла корицей и рождала небольшие туманы. Свет половинной луны падал на луг, придавая ему сходство с гравюрой на дереве: такие перестали делать еще до молодости Анны, но она помнила, что там тени фигур на земле всегда казались чересчур резкими. Все в свете луны представлялось ей чрезмерно резким, особенно трава. Анне померещилось, что быстролетная тень скользит к ней через чертополоховые заросли. Она покинула сад и пошла вниз к реке, куда вроде бы сходились все пути-дорожки. Темное течение змеилось от ив до бузины, поблескивая в лунном сиянии. Мягкий бережок, стоптанный поколениями уток, ежеутренне продолжали разрыхлять энергичные псы-лабрадоры. Анна стояла, по впечатлению, довольно долго, будто прислушивалась к чему-то. Разулась, натянула белую ночнушку на голову и, скрывшись таким образом от чужого взгляда, ступила в речку; она продолжала идти, пока вода не подступила к бедрам. «О, дорогая, – подумала она, – ну кто ж плавает по ночам?» Доктор Альперт сочла бы такое предложение интересным, Марни же – безответственным. Марни, которая в семь лет так любила плескаться вместе с папой в реке, и ее красный купальный костюмчик быстро протерся до коричневых ниток. Анна торопливо отступила на шаг к берегу, потом, передумав, опустилась на колени и рванула вперед, следя, чтобы вода не попала в рот. Река приняла ее. Вода оказалась теплее ожидаемого, течение – медленным и дружелюбным. На середине реки вода ненадолго стала прозрачнее, отразила небо, но тени остались плотными и самодостаточными. Она медленно проплыла пятьдесят ярдов, еще через тридцать повернулась на спину, затем раскинула руки, сдвинула ноги и позволила течению увлечь себя мимо тополей, между темных домов, через поселок и за его пределы. Уиндлсхэм купался в лунном свете, обличавшем отходы городских утех: птичий помет и собачьи какашки, бумажки на черном полированном торфе спортплощадки, где блестящие стойки ворот казались костяными, бетонные кульверты, использованный презерватив, свисавший с ветви над водой в одном из длинных садов, откуда до Анны доносились тихие голоса или длинные музыкальные рулады. За пределами обжитого пространства, там, где по берегам росли камыши и ситники, а поля уходили к невысоким холмам, река стала ей незнакома. Течение набрало силу. Вода теперь казалась темнее и тяжелее, словно обретя собственные непостижимые мотивы. |
